Арсений Головачев – День города (страница 3)

– А почему ты считаешь, что ты вправе решать, как должен выглядеть человек, с улыбкой или без? И что именно это – правильно? – спросил Андрей.

– А я здесь как бы играю в бога. Почему именно я? Да потому что тебе до этого дела нет. А мне это интересно.

– То есть всё упирается в талант и гениальность? Но дороги нам, допустим, с Матвеем и сейчас не закрыты?

– Дороги никогда не закрыты. А гениальность и талант, как и любая исключительность, это лишь вопрос исторической конъюнктуры. Стечение обстоятельств.

Тут Кеша выдохся и замолчал. Он уставился пустым взглядом на перелив пасмурной дымки, которая виднелась между крышей дома и ветвями деревьев. Это был довольно спокойный переулок – односторонка, что мгновенно влияет на плотность автомобильного потока. Водители избегают односторонок, ведь на них, как ни крути, ограничивается свобода: теряется возможность даже мнимого возвращения назад.

«В два конца ведёт дорога, но себе не лги, нам в обратный путь нельзя».

Если зайти в арку, как раз в тот двор с обиженными постояльцами, то остался бы только почти незаметный для горожанина гул, лишаясь которого, допустим, где-то за городом, люди чувствуют сначала облегчение, а затем иногда и беспокойство. Важен эффект присутствия. Как говорил как-то Андрею Кеша, а тот его не понимал, у каждого города свой гул и он – разный. Это, говорил он, эмбиент, то есть погружение в атмосферу. Он говорил, что пермский узнаёт на мах, говорил, что, окажись он в центре Екатеринбурга, Уфы или Петербурга, он сразу узнает город по характерному гулу. Но Андрей не верил: Кеша был любителем красивых форм, выражений и словесных конструкций, и это просто не могло быть правдой.

Они так и сидели молча, трое разновозрастных мужчин на заборной трубе, а стремянка одиноко лежала рядом. Матвей периодически отхлёбывал из своей бутылки маленьким глотками, такими маленькими, какие бывают, когда пьёшь, потому как нужно же что-то делать, ведь невыносимо не делать ничего, но нет желания напиваться. Андрей начал мёрзнуть на железе. Кеша, наконец, поднялся.

– Ладно, ребята. Отдохнул. Поставьте мне лестницу обратно. Я допишу. Мне ещё час нужен. Только подождите меня. Только не уходите.

И они вернулись и поставили лестницу на место. И Кеша полез снова наверх в своём беспощадном и бессмысленном желании закончить картину. Картину, которая не проживёт и суток в кешином понимании, которая исчезнет не в прах, а так, будто никогда и не рождалась. Но он продолжал. Ребята отошли поодаль, перешли улицу, чтобы наблюдать как бы со стороны. Никто не должен был больше побеспокоить Иннокентия, об этом знали и Матвей, и Андрей. И Андрей думал, что пусть этот так называемый Сизифов труд в конце концов будет вознаграждён.

Однажды он беседовал с Матвеем на тему бессмысленности любого труда и деятельности, не только «сегодняшней», но и вообще. На что Матвей рассказал историю о собственном деде, с которым каждое лето они доставали гвозди из старых древесных конструкций, оставшихся от остова сгоревшего дома на их участке. Дом этот был завещан «в подарок» от предыдущих хозяев. В течение первых полутора месяцев они доставали их, потом прибивали в новые места. На следующий год доставали и прибивали ещё куда-то. При этом дед был нормальным человеком, во всём была определённая логика. Ещё Матвей рассказывал о том, что однажды его дядя привёз на участок несколько тонн щебня, чтобы завалить им глину, которая по весне образовывала грязь. Дед сказал, что камни мешают ему ходить и в течение нескольких лет после этого собирал камни тяпкой и свозил их тачкой к забору. Пока снова не появилась грязь и участок не продали, но по другим причинам.

– Ты знаешь, – делился Матвей, – Я по-разному оценивал эту его деятельность. Сначала мне казалось, что всё бессмысленно. Ведь новые гвозди можно купить, а вместо тонких галош попробовать… да хотя бы кожаные ботинки с толстой подошвой, которые оставались у нас с разных строек в изобилии. Потом мне казалось, что он просто вредитель, потому что в здравом уме сложно продолжать заниматься тем, что он делал. Его упорство поражало. А сейчас я думаю, что он был прав, прежде всего в отношении себя. Будучи стариком, он жил, пока мог доставать гвозди из одной доски и вбивать в другую. Был жив, пока свозил щебёнку. Он, будучи ограниченным в силу возраста, не находил другого повода жить. И умер, когда всё было уже сделано. Закончилось время собирать камни. А чем, собственно, мы отличаемся от товарища Сизифа? Каждый день выдумываем себе смыслы.

Андрей задумался. Вышло ли время Кеши? Сложно сказать, ведь он не мог перетаскать все камни до конца. Кеша был одновременно и Геркулесом, и черепахой из древнего математического софизма. Он бежал от чего-то и не догонял, ведь за ним не гнались, но и он не видел жёлтой майки лидера впереди. Он мог бы чувствовать себя нужным в окружении близких. И вот появились те, кто его всегда выслушает. Он мог бы достигнуть величия при отсутствии конкуренции. И вот соперников не стало. Он мог бы быть счастливым, но не было больше его «картинок с выставки». Была только одна, каждый раз разная, существующая вопреки логике и здравому смыслу.

Андрей смотрел на Матвея, тот стоял безучастный и отвечал лёгкой улыбкой. Потом Матвей заговорил:

– И вот ещё одно, Дюх, – Матвей снизил тон, хотя Кеша не смог бы их услышать, даже если бы очень захотел. – Предположим теперь, что вся его творческая деятельность, пусть и высокодуховная, это эскапизм чистой воды. Так почему это должно быть плохо?

– Вообще не плохо. Вся жизнь – это эскапизм, если так подумать, – пожал плечами Андрей. – Умные слова, а толку… Он просто мыслит шире. У него пространство в голове, руки его рождают и изменяют всё вокруг. А что ты можешь предложить? Капельницу в другую вену медсестре скажешь воткнуть? Смешно.

– Да я тебе про то и долдоню. Всюду ремесло, все думают, как убить время. Я как-то спросил Кешу, почему он рисует только лица и портреты? Знаешь, что он ответил? Потому лишь, что не умеет рисовать пейзажи. Вот и всё. Какая, к чёрту, широта…

Пока друзья ждали Иннокентия, у Андрея было время пройти пару кварталов дальше к проспекту, где люди и автомобили в едином порыве следовали кто куда, демонстрируя победившее торжество передвижения на местном уровне. Из школьного курса физики Андрей помнил, что на высоких скоростях время сжимается. Но куда там обывателям: если лицом не вышел, остаётся только топтаться на месте. Ну ведь серьёзно, думал Андрей, он вот вообще стоит – может, потому, что смысл перестал видеть, как, например, Мотя, а может, наоборот, ушёл на сверхсветовую и времени не стало совсем, что теперь делать-то.

Ниже по проспекту виднелся главный корпус политехнического института, детище демиургов советского ампира. И было это хорошо, даже очень хорошо. Напрашивались колонны, но не было колонн, зато были многостворчатые высокие окна, подчёркивающие высокие межэтажные перекрытия. А дальше проспект катился прямо в реку, очень старую реку, где она его поглощала. «Я хотел бы жить в городе, где река высовывалась бы из-под моста, как из рукава рука», – вспомнилось Андрею, хотя это было глупостью, всё изящество фразы обламывало простое отсутствие «морского залива» на горизонте.

– Андрей! Пойдём! Он дорисовал, – Мотя кричал ему из переулка, стоя посреди тротуара, и махал над головой бутылкой коньяка. Андрей махнул в ответ и тронулся обратно.

Когда он дошёл до места, Кеша уже спустился. Андрею казалось, что им придётся снова задержаться, чтобы оценить результаты работы, но и Матвей, и Кеша, не оборачиваясь, собрали стремянку, а потом молча потащили её в сторону, где были припаркованы их автомобили. Андрей вгляделся в лицо команданте Че, но ни улыбки, ни искры в глазах так и не увидел, хотя отдал должное: в конечном итоге портрет смотрелся здорово. Андрей полагал, что была какая-то жалость к своему труду в том, как Кеша, закончив портрет, не оборачиваясь простился с ним. А может быть, и был это истинный труд, когда результат однодневен, ведь по большому счёту результат любого труда конечен. Но в данном случае это даже честнее: он для других не имеет никаких последствий и значения.

– Улыбайтесь, господа, улыбайтесь, у вас слишком серьёзные лица, – скалился Матвей, когда они вместе с Кешей привязывали лестницу к крыше Матвеевой машины. – Как тебе угодно, пусть побудет у меня.

– Пусть побудет, – отозвался Кеша. – Мне, собственно, торопиться некуда, заберу потом.

– Заберёшь, обязательно заберёшь, – бурчал Матвей.

Когда Кеша понял, что Андрея, наконец, можно считать вовлечённым в разговор, он обратился сразу к ним обоим:

– Вы сейчас куда, ребята? Мне, как я и сказал, торопиться некуда. Можно с вами?

Матвей хотел было ответить, что они, в общем-то, за ним и приехали, но встретился с выразительным взглядом Андрея и понял: нет, не надо так говорить. Кеша и сам рад обманываться.

– Собирались ко мне на работу с Андрейкой, у нас сегодня на работе родительский день, можно приходить с детьми, понимаешь?

– Смешно, – заулыбался Кеша.

– Не волнуйся, мы и тебя с собой возьмём. Если тётя Маша из регистратуры спросит, чей ты мальчик, ты встань на цыпочки и скажи, что ты Кеша и тебе двадцать годиков.