Арсений Головачев – День города (страница 2)

– Ну, он хотя бы пытается что-то делать, – вздохнул Андрей. – У парня протест.

– Нафиг такой протест, – Матвею казалось, что они зря тратят время. А ещё из-за угла стали слышны человеческие голоса, кто-то засвистел. Ему откровенно не терпелось закончить пустой разговор.

– Опять ты про своё созидание талдычишь. Нереализованный ты наш. Смыслов он не создаёт. Думаешь, он их сейчас создаёт?

Матвей кинул руку указательным жестом в сторону торца здания, за который они не решались зайти уже несколько минут. Андрей промолчал, и они, наконец, тронулись.

Возле настенной картины собралось несколько зевак. Кеша, обвешанный баллончиками с краской, стоял на высокой стремянке и работал очень быстро. Сам рисунок был не очень большим. Там, где начинался третий этаж, вырисовывались брови будущего изображения команданте Че Гевара. На втором этаже были заметны скулы, характерно обрамлённые в растрёпанную бороду. Очевидцы переговаривались: «Быстро рисует парень, красиво». Проблема состояла в том, что стена этого дома была хорошо видна с центральной улицы, здание наверняка, хоть и не представляло из себя историческую ценность, было довольно примечательным. Появлялись и несогласные, заинтересованные пенсионерки уже вслух грозились вызвать милицию.

– Скалолазам наш привет! – крикнул Матвей так, что все обернулись. Кеша тоже оглянулся на знакомый голос.

– Ребята! Не уходите, я сейчас закончу и спущусь… – в пол-оборота откликнулся он. И снова ушёл в свою работу.

Какая-то женщина подошла к Матвею и дёрнула его за рукав:

– Ваш хулиган? Пусть всё закрашивает обратно, я уже везде позвонила. Но ведь не едут…

– Наш, наш хулиган! – ухмыльнулся Матвей. – Давно его ведём. Ещё что-то натворил? Говорите по существу только.

– Не знаю, но ведь видно, что делает! А вы, собственно, откуда?

Матвей внимательно посмотрел на неё. Полез в карман джинсов и извлёк коричневого цвета бумажник.

– А я… Простите, – он листал страницы бумажника, тот оказался довольно объёмным, – не представился. Уполномоченный капитан ФСБ Данилов!

Он быстро протянул ей кошелёк, что-то продемонстрировал, возможно, водительские права, а возможно, как показалось Андрею, это была скидочная карточка магазина «Три пятёрки». Причём, если это в самом деле была скидочная карта, то оставалось неясным, откровенно ли стебётся Матвей или надеется на внушение и авторитетный вид, вроде так нужно (он умел так делать в силу профессии), или и то и другое одновременно. А ещё непонятно, был ли Матвей реально Данилов? Андрей не знал.

Новая знакомая тем временем жест не оценила. Когда Матвей резко захлопнул кошелёк перед её лицом, она молча развернулась и устремилась в сторону двора. Она искала подкрепления.

– Кеша, слезай! И пойдём покурим, – громко сказал Матвей, и его хотелось послушаться, интонация была соответствующая. Он выразительно смотрел на Кешу снизу вверх с каким-то интимным пониманием сути происходящего. Кеша вновь обернулся, он дорисовал команданте левую часть подбородка. Они переглянулись.

– Иду-иду, – и вновь добавил: – Вы только не уходите!

Андрей посмотрел на Матвея.

– Знаток человеческих судеб, стало быть. Глас народа! – Андрей ещё думал, чего бы такого съязвить.

– Да пошёл ты, – ответил Матвей.

Кеша спустился с лестницы довольно быстро, но успел зацепиться ногой за последнюю ступеньку и чуть не упал. Было это не комично.

– И боги спускаются к нам, дыша дорогим коньяком… – процедил Матвей и закусил одновременно обе губы.

Андрей гнал от себя жалость к Кеше. Ему казалось, что жалость унижает человека. Перед ним стоял вполне здравомыслящий, самостоятельный, немного самодурствующий Иннокентий. Он прекрасно себя чувствовал, не особенно нуждаясь в каком-то сиюминутном сочувствии. Но, стоило приглядеться к нему чуть дольше, сфокусироваться только на его действиях, становилась видна какая-то рассинхронизация Кеши с остальным миром. Он как бы не попадал в ритм, а его реакция на происходящее была не вполне естественна. Уже некоторое время в разговорах он делал неочевидные паузы, словно пьяный, повторял последние произнесённые слова себе под нос, отвлекался и переспрашивал. А ещё Кеша смеялся – негромко, как всегда, заразительно и заливисто, но порой совершенно неуместно. Первым перемены заметил Матвей и поначалу приглядывался, хмурился, сомневался. А потом он как бы принял Кешу. В разговоре с Андреем как-то сказал, что Кеша «наш клиент», и иногда задумывался за рулём, повторяя: «Наш он, наш…». Андрей стал всё понимать несколько позже, когда особенности Кеши стали откровенно бросаться в глаза.

– Пойдём покурим, – повторил Матвей.

Кеша стоял возле них и оглядывался на свою работу.

– Пойдём, но мне доделать надо будет, – ответил он, показав на свою картину большим пальцем.

– Доделаешь, обязательно. Но сейчас пойдём, – он повернулся к Андрею: – Андрей, давай лестницу прихватим с собой, мало ли, украдут.

Андрей понимал, что это для Кешиного спокойствия, чтобы не вызывать у него вопросов. Кеша за заботу кивнул, и Андрей с Матвеем быстро свернули высокую алюминиевую стремянку и молча понесли за угол, откуда пришли с парковки. Немногочисленные представители местного ЖЭКа, которые наблюдали за усилиями уличного художника, провожали их взглядом, преследовать «хулиганов» никто не осмеливался.

– Я тут с утра торчу, – между тем пояснял Кеша. – С утра, как проснулся, думаю, сегодня пусть будет Че, третий уже у меня, но теперь правильный. И поехал я в «Хими», в центр…

– А чем, собственно, предыдущие были неправильные? – тут же с неподдельным интересом спросил Андрей.

– М-м, как объяснить… Ты его биографию читал?

Кеша остановился и стал выбирать между «Красной Явой» Матвея и Андреевым «Винстоном», предложенными ему на выбор. Колеблясь между открытыми полными пачками сигарет, он смутился на секунду и выбрал всё-таки «Винстон».

– Не читал, – ответил Андрей и покачал головой.

– А фотографию помнишь?

– Там характерно всё: волосы, нос. Гордый такой взгляд, надменный. Чёрно-белый логотип из его лица отчётливо представляю.

– Ну вот ты и неправильно его представляешь. А почему? Потому что неправильно его фотографировали. Потому что Че Гевара должен улыбаться. Но только глазами. Потому что он должен, как тебе объяснить, должен смеяться всегда. И вот, если смогу так нарисовать, чтобы ты увидел, что он смеётся, значит у меня получилось.

– И мы наконец оценим команданте по заслугам как великого комедианта ХХ века! – заулыбался Матвей, но никто его не поддержал.

– Тут видите, как… Мне кажется, что большинству людей не подходит та внешность, что дал им бог. Ну, может, и не большинству, но очень многим, – продолжил Кеша. – И очень это несправедливо.

– Продолжай, Кеш, – одобрительно кивнул Андрей.

Они прислонили стремянку к трубчатому, славно сваренному палисаднику у клумбы. Туда же сел сам Кеша. Он тяжело вздохнул, что несвойственно для молодого человека, и продолжил:

– Но в чём, собственно, дело? У Че образ узнаваемый, он же секс-символ, ему-то как раз внешность, может, и подходит, горец такой, Мелгибсокартон. Но убери картинку, поставь его в несвойственное, но не глупое положение. И всё. Народ не узнает. В подъезде его сосед встретит и не узнает, не поздоровается даже, пройдёт мимо. Потому что он не соответствует общественным ожиданиям.

– А у Че Гевары были подъезды? – перебил его Андрей.

– Конечно, ведь после революции они сразу начали строить хрущёвки. Знаменитые кубинские хрущёвки! – засмеялся Матвей.

– Ну и пусть, – Кеша замялся. – Значит, роль моя как художника только и состоит в том, чтобы дать альтернативный взгляд на очевидные вещи. Но при этом альтернативный взгляд этот должен быть наиболее содержательным и стремиться к истине.

– Ну хорошо, Иннокентий, положим, ты новое видение представил, новое видение старых вещей, а ты что-то при этом создал? – спросил Андрей. – Что нового-то, собственно, как творец?

– Постой, я могу объяснить, – Кеша затянулся. – Это и есть уже новое. В силу особенностей вселенной, в которой мы живём, трёхмерного пространства, человеческой природы и прочего происходит лишь наслоение. Мы усложняем уже отработанные процессы. В музыке семь нот, а ещё вы видите лишь пару десятков цветовых оттенков. Но это не значит, что это «Лего» лишается даже самой возможности порождать уникальные объекты. И у меня есть простой на это пример.

– Просвети, будь добр.

– Мне, когда грустно, всё кажется бессмысленным. Я мысленно себя возвращаю в детство. А в детстве масштабы меньше, можно на квадратном метре песка сидеть и так в деталях его рассмотреть, что будто на Марс слетаешь. Всё кажется впервые. Потом всего становится больше. Сейчас с этим сложнее, конечно, но, если грубо объяснить, – он повернулся к Андрею: – Вот, допустим, сидишь ты один в своей квартире пустой, и всё тебе знакомо до боли. Маршрут один от стола до холодильника, а посередине туалет. Так ты сломай систему, сядь под стол и сиди там.

– Зачем?

– Так затем, что ты там ещё не был! Ты не видел потолок из-под стола. К полам приглядись в деталях. Ракурс не то чтобы для тебя незнакомый – там никто до тебя не был. Ты первый в мире! Никто не смотрел на эти вещи под таким углом. Вот и вся формула искусства. Простая и гениальная.