Арсений Бобинец – Шествие Пятого (страница 2)
13. И в главном притворе, пред алтарем, где горели лампады, стоял на коленях Патриарх Араил. Облачен он был в ризы, шитые золотом и драгоценными каменьями, и митра на главе его отбрасывала длинные тени, подобные рогам. И молился он громко, обращаясь к Распятию.
14. «Господи, – вещал Араил, – благодарю Тебя, что не сотворил меня мытарем, как сей Фарион, или простецом невежественным. Благодарю, что дал мне мудрость пасти стадо Твое, различать пути праведные от скверных, и власть связывать и развязывать на земле и на небесах».
15. И замолчал он, услышав за спиною шаги беззвучные. И медленно, с достоинством, обернулся. Лик его был полон и румян от тучной пищи, а очи – остры и пронзительны, но глубоко в них, как в колодце, спали холод и расчет.
16. И узрел он Всадника, стоящего в тени колонны. И не объял его страх, как прочих, но жгучее любопытство и гневное презрение.
17. «Кто дерзнул войти в святая святых моих в час моей беседы с Всевышним? – возгласил Араил, поднимаясь с колен. Величие его было подобно грозовой туче. – Иди прочь, призрак босой. Здесь дом молитвы, а не пристанище для прокаженных духом».
18. Но не тронулся с места Тот, Кто Видит. Только поднял Он взор Свой, зеленый и пустой, на Патриарха, а потом на золотое Распятие над алтарем.
19. И тихо спросил, и каждый звук падал, как капля воды в бездонный колодезь: «Кому молишься, Араил? Ему ли?» И кивнул Он в сторону Христа распятого. «Или образу сему? Злату, что облекло древо, дабы скрыть его суть?»
20. И вспыхнул гневом Патриарх. «Ты коснулся святыни словом своим, пыльным от дороги! Я – столп веры, уста Господни на земле сей! Я храню чистоту учения, как драгоценное вино в сосуде цельном! И ты, нищий духом и телом, вопрошаешь меня ?»
21. Тогда сделал шаг вперед Тот, Кто Видит. И подошел к самому алтарю. И простер руку к лампаде, что горела неугасимым огнем.
22. «Чистота… – произнес Он, и в голосе Его прозвучала бездонная скорбь. – Позволь же мне показать тебе огонь твоей веры, Араил».
23. И дохнул Он легким дуновением на пламя лампады. И не погасло оно, но преобразилось. Из теплого, живого света стало оно холодным, синим и мертвым, и от него не исходило более тепла, но лишь леденящий душу мороз. И в сердцевине пламени того проступило подобие льдистого, прекрасного и бездушного лика – точь-в-точь как лик самого Араила.
24. «Вот твоя вера, – сказал Всадник. – Прекрасная, выверенная, застывшая. Она не греет, но лишь отражает собственное твое величие. Она не живет, но лишь охраняет покой твой. Она не жертвенна, но требует жертв».
25. И в ужасе воззрился Араил на ледяное пламя, узнавая в нем себя. И рука его потянулась к нательному кресту, тяжелому и усыпанному самоцветами.
26. «Скажи же мне, Пастырь, – продолжил голос, режущий тишину, как лезвие. – На что променял ты простой крест рыбака? На что променял ты ключи от Царства?»
27. И погасло пламя лампадное по слову Всадника, и покрыл притвор тьма густая, как смола. Лишь Распятие, облитое последним косым лучом заходящего солнца из узкого окна, мерцало вдали бледным призрачным светом.
28. И голос Араила прозвучал во тьме, и не было в нем прежней уверенности, но был в нем гнев, смешанный со смутным предчувствием. «Ты говоришь о тьме? Ты, пришелец из пустыни, где нет ни света Закона, ни сияния Благодати? Тьму создаешь ты сам, дыханием своим гася светильники!»
29. И слышен был шорох его тяжелых риз, когда он сделал шаг вперед, и звон кадила, задевшего за мраморную плиту. «Ключи от Царства? Я – хранитель сих ключей! Без меня и моих толкований, без моего суда – врата сии обратились бы в проходную пещеру для всякого сброда! Я возвел стены из правил и ограды из обрядов, дабы сохранить святыню от осквернения такими, как ты!»
30. Он говорил все громче, и голос его гудел под сводами, но в гуле сем слышалась трещина. «Я променял простоту – на порядок! Я променял сомнительную свободу духа – на несокрушимую мощь Церкви! Да, эта мощь требует злата, требует поклонения, требует… страха. Но это – стены Сиона! Это – крепость веры в мире, что тонет во тьме неверия!»
31. И внезапно он замолк, ибо луч света от Распятия упал прямо на Всадника, стоящего недвижимо. И в зеленых, пустых очах Его Араил увидел не гнев, не осуждение, но бесконечную, всепонимающую скорбь. Скорбь, которая была страшнее любого проклятия.
32. И тогда впервые дрогнул голос Патриарха. «Что ты видишь в меня?.. Говори! Что ты хочешь от меня, призрак? Денег, как от Фариона? Покаяния? Публичного унижения? Чтобы я сорвал с себя ризы и пошел босым, как ты?»
33. Он тяжело дышал в темноте. «Это погубит всё! Без моей власти, без страха, который я внушаю, без этого… великолепия… – он бессильно махнул рукой, и зазвенели складки парчи, – всё рухнет. Толпа растерзает нас. Вера рассыплется в прах. Ты пришел не как спаситель… ты пришел как могильщик!»
34. И, спотыкаясь в внезапно нахлынувшей слабости, Араил опустился на колени, но не в молитве, а в изнеможении. Его митра съехала набок. «На что променял?.. – прошептал он, глядя на свои широкие, мягкие ладони, не знавшие труда. – На что… Я думал… на действенность. На результат. Чтобы спасти всех… я должен был править всеми».
35. И коснулась ладонь Всадника, шершавая от песков и времен, чела Араилова. И отступил от него свет разума, и отверзлись очи внутренние его.
36. И узрел он неисчислимое воинство, вставшее под знамена, на коих лик Христов был искажен яростью и окрашен кровью человеческой. И были доспехи на всадниках тех тяжелы, и копья их длинны, и взоры полны праведного гнева, возженного речами… его речами. Речами Араила о чистоте, о долге, об искоренении скверны.
37. И ринулась конница сия на него, Араила, стоящего одного в поле. И не было на нем риз драгоценных, но лишь власяница простая, и не было митры, но терновый венец впивался в чело. И вопль замер в горле его, ибо узнал он в ликах воинов – лицо юного послушника, что умер от строгого поста; лицо фанатичного инквизитора; лицо простого мирянина, что отдал последний лепт на «священную войну».
38. И вонзились в плоть его копья и пики, но не железа были они, а сплетены из слов его же: «Ересь!», «Грех!», «Очищение огнем!», «Воля Господня!». И текла из ран кровь его, не алая, но черная, как тушь с пергаментов осужденных.
39. И падала кровь та на землю. И не проросли из нее ни виноградники любви, ни нивы милосердия. Взошли из окровавленной земли путы терновые и цепи железные, и обвили они тело его, впиваясь в раны, и потянули в глубь, в холодную, бесплодную глину.
40. И был глас, не от воинства, но из самой земли, из тех пут, голосом тысяч задавленных догматами, сожженных ревностью не по разуму, отринутых во имя «чистоты»: « Это – плод твой, сеятель. Это – виноград с лозы твоего владычества. Мы – твое наследие, Араил. Мы – твоя истинная Церковь. »
41. И исчезло видение. И лежал Араил на плитах храма своего, весь в холодном поту, дрожащий как лист. На теле его не было ран, но душа его была исполнена дыр от копий, и скована незримыми путами.
42. И, с трудом подняв голову, уставился он на Того, Кто Видит. И не было в очах его более ни гнева, ни величия. Лишь бездонный, животный ужас и вопрос.
43. «Такова… цена стен Сиона? – прохрипел он. – Такова… действенность? Чтобы спасти веру… я должен был… распять ее снова и снова в других?»
44. Он смотрел на свои руки, которые благословляли и которые подписывали приговоры. «Я думал… я строил Царство… а сеял лишь ад на земле. И кормил его… своей гордыней, обернутой в золотую парчу».
45. И тогда, впервые за многие десятилетия, из глаз Араила, Патриарха Урафаэля, покатилась слеза. Она оставила чистый след на его щеке, запыленной от падения. «Что же осталось?.. От креста… от веры… От Него ? Что я сберег в конце концов?»
46. И воссел Араил на плитах, подобно древнему царю на развалинах престола своего. Слеза высохла, оставив лишь стянутость на коже. Взгляд его, устремленный в пустоту, был лишен теперь и ужаса, лишь пустота, горше видения, наполняла его.
47. «Оковы… – повторил он беззвучно, как будто пробуя на язык новое, горькое слово. – Да. Оковы. Чтобы дух не разлетелся, не потерял форму… чтобы не утек, как вода сквозь пальцы. Я взял живую воду… и превратил ее в лед. В лед, который можно держать в руках, которым можно… управлять».
48. Он медленно поднял глаза на Распятие, все еще мерцающее в темноте. «Использую как оправдание… Ты прав, Видящий. Самый страшный грех – не отрицать Его. А говорить от Его имени. Одевать свою волю, свой страх, свою жажду власти… в Его лик. Это хуже, чем распять Его. Это – распинать Его каждым своим словом, каждый день, и делать вид, что это – служба Ему».
49. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он лишь тяжело оперся на алтарную преграду. Парча его риз казалась теперь не пышным убранством, а саваном, а митра – неподъемным камнем на голове.
50. «Я разрушил… чтобы построить свою башню. И назвал ее – Церковью. И приносил ей в жертву души. И все во имя… чего? Во имя порядка . Во имя силы . Во имя… себя ».
51. В горле его встал ком, и голос сорвался в шепот, полный самоотвращения. «Что же теперь? Ты показал мне гниль. Ты показал мне путы и ад, что я взрастил. Ты оставляешь мне лишь это знание? Как жить с этим? Как дышать? Сорвать с себя эти ризы? Но под ними… нет тела. Лишь пустота, которую я заполнял золотом и властью».