Арсений Бобинец – Шествие Пятого (страница 4)

30 Но не оставил его Всадник. Подошел ближе и коснулся ладонью груди его, где тряслась душа, запертая в теле слепом и пугливом.

31 И было видение у Измаила.

32 Впервые в кромешной тьме его рожденной родился не звук, но свет. Свет теплый и мягкий, как первое утро мира. И было в свете том пение, столь чистое, что казалось, поют сами лучи, и мелодия его была знакомой и забытой, как колыбельная матери.

33 И в пении том был целый мир: не город Урафаэль из камня и лжи, но мир из души его. Там были поля, о которых он слышал в рассказах странников, и запах травы после дождя, которого он никогда не нюхал. Там было солнце, которого он никогда не видел, но чье тепло он чувствовал на щеке в редкие добрые дни. Там были лица, не искаженные алчностью или страхом, но озаренные внутренним миром, и он знал их, хотя никогда не встречал.

34 И была там тишина. Но не пустота слепоты, а тишина исполненная, благодарная, как отдых после долгого и праведного пути. Тишина дома.

35 И отступило видение, растворилось, как сон на рассвете. И снова осталась лишь тьма. Но тьма уже не была прежней. В ней звенело эхо того пения и дрожало воспоминание о том свете.

36 И зарыдал Измаил. Не от страха теперь, а от щемящей, невыносимой красоты, которая оказалась внутри него. Слезы, горячие и соленые, потекли по его щекам, омывая веки, потрескавшиеся от пыли и безысходности.

37 «Что… что это было?.. – выдохнул он, всхлипывая, как дитя. – Это… Рай? Или… память?»

38 Он прижал руки к груди, туда, где еще отдавалось тепло прикосновения Всадника. «Этот мир… этот свет… Он всегда был во мне? Запертый, как в склепе?»

39 И тогда, сквозь слезы, он нашел в себе силы ответить на невысказанный вопрос, что висел в воздухе. Голос его был разбит, но в нем впервые не было робости.

40 И был глас Всадника тих, но ясен, как первый мороз: «В твоей душе есть целый мир, хоть ты и слеп. Дал ли тебе это Бог? Или это ты сам создал?»

41 И излил тогда Измаил пред Ним смятение свое, смешанное с изумлением. «Ты спрашиваешь, дал ли это мне Бог, или я сам создал?.. Я… не знаю. Разве может слепой нищий создать такое? Разве может горшечник, лишенный глины и круга, вылепить целую вселенную света и гармонии?

42 Но… разве может Бог дать такое… и обречь на эту мостовую? На эти насмешки? На эту пустую чашу? Зачем дарить человеку внутренний Рай и внешний Ад?

43 Может быть… – он замолк, вглядываясь в свою новую, внутреннюю тьму, – может быть, Он дал семя. Малое семя того света. А я… я, в своей слепоте, в своем страхе, поливал его не надеждой, а отчаянием. Не благодарностью, а жалостью к себе. И оно не росло. Лишь тлело где-то в глубине, как уголек под пеплом.

44 А может быть… это и был Его дар. Не для того, чтобы им хвалиться. А для того, чтобы выжить. Чтобы, слыша ложь, знать, что есть истина. Чтобы, зная холод камня, помнить о тепле света. Чтобы чаша была пуста, а внутри… был целый источник, из которого можно пить, когда больше нечего пить.

45 Так кто же создал?.. Он дал семя. Я… я лишь хранил его. Плохо хранил. В грязи и в страхе. Но… хранил. Не дал ему угаснуть совсем. И сегодня… ты раздул этот уголек. Ты показал мне, что я хранил.

46 Так что же я должен теперь видеть , о Тот, Кто Видит? Что ты хочешь от меня? Я не Фарион, не Араил. У меня нет ничего, кроме этой тьмы… и этого света внутри, на который я даже смотреть не умею».

47 И снова замолчал Всадник. И в молчании Его было больше смысла, чем в тысячах проповедей, что слышал Измаил от стен храма.

48 А потом прозвучал глас, тихий и окончательный, как запечатывание свитка: «Не умеешь, хоть только что видел. Измаил, внешне ты слеп, но внутри ты зряч. Неси сей дар до последнего. Неси и храни его. Пока он есть, и вера твоя – не слепа».

49 И встал Всадник. И отступил от слепца. И, повернувшись, пошел прочь по мосту, оставляя за собой не страх, а странную, щемящую тишину, в которой звенела правда Его слов.

50 Измаил же остался сидеть на камнях. Слезы его высохли. Он протянул руку, нащупал опрокинутую чашу и поставил ее перед собой. Потом медленно, дрожащими пальцами, полез в щель между плит и нашел золотую монету. Она все так же тяжело лежала на ладони.

51 Но теперь он ощущал ее иначе. Это был не дар, не плата, не искушение. Это была – печать. Печать на только что данном ему знании. Свидетельство того, что все это было наяву.

52 Он сунул монету за пазуху, не как сокровище, а как напоминание. И снова простер пустую чашу вперед. И снова на лице его появилось выражение пугливой надежды, с которым он просил милостыню.

53 Но внутри, в той глубине, куда прикоснулся Всадник, теперь горел тот самый тихий свет. И звучало то самое пение. И была та самая тишина после долгого пути.

54 Он был все тем же слепым нищим на мосту. Но он больше не был просто слепым нищим. Он был хранителем. Хранителем видения, которого никто, кроме него и Того, Кто Видит, не мог видеть.

55 И первый, кто бросил в его чашу медный лепт после ухода Всадника, услышал не обычное бормотание благословения, а тихие, уверенные слова: «Да благословит тебя Господь светом… который внутри».

56 И прохожий, не понимая, что это значит, поспешил удалиться, смущенный. А Измаил лишь слабо улыбнулся во тьму, впервые за долгие годы не чувствуя ее гнетущей тяжести.

57 Ибо он понял: его крест – не слепота. Его крест – это дар. Дар видеть внутренним оком там, где внешние видят лишь оболочку. И вера его отныне была не слепой надеждой, а знанием. Знанием света во тьме.

58 Так завершилась встреча Пятого Всадника с тем, в ком не было ничего, кроме веры и страха, и Кто нашел в нем больше прозрения, чем во всех богатствах Урафаэля.

Конец главы 3

Глава 4

О ЯВЛЕНИИ ПЯТОГО ВСАДНИКА ВДОВЕ ЛИЛИИ В КВАРТАЛЕ ГОРШЕЧНИКОВ

1. И было, после встречи со слепцом Измаилом на мосту, что направил Тот, Кто Видит стопы Свои в низший квартал Урафаэля, где жили горшечники, прачки и прочий люд бедный.

2. Воздух там был густ от дыма печей гончарных и смрада сточных канав. Улицы же были узки и кривы, дома – словно придавлены к земле нищетою, сложены из глины и обломков камня.

3. И шел Всадник меж этих стен, и не поднимали на Него взора жители, ибо каждый был поглощен тяжким трудом своим, дабы добыть хлеб на день сей. Страх, что витал над городом, здесь, в квартале сем, смешался с привычным смрадом и стал неотличим.

4. И привела стезя Его к дому малому, стена которого была из необожженного кирпича, а дверь – из ветхого полотна, подоткнутого камнем. Перед домом сим, на низкой скамеечке, сидела жена.

5. Имя ей было Лилия. Одежды на ней были темны и просты, заплата на заплате, но чисты. Волосы ее, седые прежде времени, были убраны под плат, лицо же – бледно и неподвижно, как лицо изваяния, высеченного из соли скорби.

6. Руки ее лежали на коленях, и не двигались. Не гончарный круг она вертела, не белье полоскала. Сидела. И взор ее, устремленный в пыль улицы, был пуст и глубок, как колодезь, из коего вычерпали всю воду до дна.

7. И остановился пред нею Тот, Кто Видит. И стоял молча. Не звука не издавали стопы Его босые, не шелестели ветхие одежды. Но тишина вокруг сгустилась, и шум квартала отступил, как волна.

8. И медленно, будто через великое сопротивление, подняла Лилия очи свои. Узрела Она странника. Но не вздрогнула, не вскрикнула, не отвела взора. Смотрела в лик Его, в те зеленые и пустые очи, что видели все.

9. И был глас ее тих, ровен и безжизнен, как вода в стоячем пруду. Сказала она:

10. «Ты пришел. Я знала, что кто-то придет. Сперва пришли люди кесаря и сказали: «Муж твой пал на поле брани, сражаясь за славу Урафаэля». И взяли они медяки мои на погребальный обряд, и ушли. Потом пришел голод и сказал: «Дай есть». И отдала я последнюю муку. Потом пришла нужда и сказала: «Умри или укради». И пошел сын мой, отрок единственный, свет очей моих…»

11. Она замолчала. В горле ее не дрогнул ком. Глаза оставались сухи.

12. «Стража поймала его у лавки хлебной. Был суд быстрый, как удар ножа. Закон на камне гласит: «Вор да будет наказан». Не было там слов о голоде, о матери. Бросили его в темницу каменную. А после… сказали, задохнулся от смрада. И тело его отдали на сожжение со всеми прочими отверженными. Не осталось даже праха, чтобы оплакать».

13. Снова тишина. Казалось, жена и говорит-то не с Ним, а с самой пустотой, что въелась в стены дома ее.

14. «Так что же ты принес мне, новый гость? Еще одну весть? Еще одну потерю? Взгляни. Во мне уже ничего нет. Муж отдан войне. Сын – закону. Вера… вера отдана тому молчанию, что стоит на месте Бога. Ты видишь? Видишь эту пустоту? Она – мой единственный удел. Так говори же свое слово, Призрак, и иди. Мне нечего тебе дать. И бояться мне уже нечего».

15. И подошел Пятый к Лилии. Взял Он руку ее и положил на щеку Свою, что была тверда, как камень, и холодна, как лед. Лилия отдернула руку и посмотрела на ладонь свою. В ладони было семя, что начало прорастать.

16. И был глас Его: «Я не забираю, Лилия. Я показываю, ибо суть моя – быть свидетелем, зеркалом. Ты говоришь о пустоте, что стала твоей стезей, но пустота не может позволить прорасти семени».

17. И посмотрела Лилия на ладонь свою. Семя лежало в зенице ее, маленькое, темное, неприметное. И вот, из него проклюнулся белый, хрупкий росток, нежный, как первый луч после долгой ночи.