Арсений Бобинец – Шествие Пятого (страница 3)

52. Он обернулся к Всаднику, и в глазах его светилась уже не мольба, а отчаяние обреченного. «Ты – судия? Так сверши суд. Или ты – милость? Тогда дай хоть искру… хоть надежду на то, что из этих обломков догмы… из этой пустоты… может быть, может быть прорасти хоть что-то настоящее? Или я уже погребен под собственным сооружением? Говори!»

53. И сказал Всадник: «Я не судия, и не милость. Я – свидетель. Я Тот, Кто Видит, и решил вам показать мир, что вы построили. Я не обязан тебе вселять надежду».

54. И не ответил ему более Всадник. Лишь взглянул на него Своими пустыми, зелеными очами – очами, в коих отразилась вся бездна откровения Араилова, без осуждения, без утешения, лишь как в безжалостно чистом зеркале.

55. И развернулся Тот, Кто Видит, и пошел прочь. Босые стопы Его не издали звука на полированном мраморе. Тень Его на миг перекрыла последний луч на Распятии, и тогда во тьме на мгновение стало видно лишь простое дерево, грубое, неотесанное, без позолоты.

56. И вышел Он из храма, и растворился в сумеречных улицах Урафаэля.

57. Араил же остался сидеть на полу. Слова Всадника падали в его душу, как камни в пустой колодец, и эхо их било по стенам изнутри: Не судия. Не милость. Свидетель.

58. Не обязан вселять надежду.

59. И понял тогда Араил всю бездонность своего падения. Ибо судию можно обмануть, умолить, пререкаться с ним. Милость можно выпросить, растрогать, заслужить.

60. Но пред свидетелем – бессильно всё. Он лишь показывает. Он лишь отражает. Он – неумолимая явь.

61. Медленно, с тихим стоном, похожим на скрип расходящихся кораблей, снял Араил с головы своей митру, тяжелую, усыпанную камнями. И положил ее на пол пред собой. Потом начал срывать с себя омофор, епитрахиль, поручи – все символы власти, что вдруг стали жечь его тело, как раскаленное железо.

62. И сидел он в полумраке, в простом подризнике, без знаков величия, и смотрел на свои руки. Руки, что благословляли и осуждали, помазывали и подписывали приговоры. Руки, что никогда не знали настоящего труда, кроме труда сплетения пут.

63. «Свидетель… – прошептал он в гнетущую тишину. – Значит… это и есть суд. Не пламя, не скрежет зубовный. А… это. Оставленность с тем, что ты увидел. С тем, кем ты стал».

64. Он поднял взгляд на темный алтарь. Мерзость запустения, о которой говорили пророки, была не на святом месте, а внутри него самого. И не было более стен, чтобы защититься от этого знания. Оно было полным, окончательным и безвыходным.

65. И был вечер, и было утро: день великого прозрения. И не было в нем света для Араила, но лишь тьма, что он создал, и которую теперь видел лицом к лицу. И не было утешения. Ибо Видящий ушел, оставив его наедине с единственным, что у него осталось – с истиной о себе. И это было страшнее любой кары.

66. А на улицах Урафаэля уже шептались о босом призраке, прошедшем через город, и о страхе, что Он оставил по себе, и о Патриархе, что заперся в храме, и не слышно более было его властного голоса. И был страх великий на всем городе, ибо каждый в сердце своем спрашивал: «Что увидел бы Он во мне, приди Он ко мне?»

Конец главы 2

Глава 3

О ВСТРЕЧЕ ТОГО, КТО ВИДИТ, СО СЛЕПЦОМ ИЗМАИЛОМ НА МОСТУ НАД РЕКОЙ СИКАРОЙ

1 И было после явления в доме Фариона и в храме Господнем, что бродил Тот, Кто Видит по улицам Урафаэля, и никто не смел к Нему приблизиться, ибо страх великий лежал на городе.

2 Народ же прятался в домах своих, и ремесленники оставляли станки свои, и купцы запирали лавки, и даже псы не лаяли, а лишь поджимали хвосты, чуя дух пустыни, что шел пред Ним.

3 И ступал Всадник по мостовой, и взгляд Его, пустой и зеленый, скользил по стенам, и казалось, видит Он не камни, а души, что трепетали за этими камнями, как птицы в клетках.

4 И дошел Он до моста каменного над рекою Сикарою, где вода текла темная и медленная, неся отбросы города. Мост же сей был старым, и своды его были испещрены мхом и именами грешников, нацарапанными ножами.

5 А на самом мосту, у перил, сидел слепец по имени Измаил. Одежды на нем были ветхи и много раз латаны, а очи его были покрыты бельмом и не видели света дневного. Руки же его, тонкие и дрожащие, были простерты вперед, и лежала перед ним чаша деревянная, пустая.

6 И услышал Измаил шаги беззвучные, но почуял приближение некое, ибо воздух вокруг стал густым и тихим, и даже шум реки стих в ушах его. И объял его страх, ибо был он человек пугливый, и отшатнулся, прижавшись спиной к холодному камню.

7 Но не прошел мимо странник. Остановился Он пред слепцом. И молчал.

8 И дрожащим голосом воззвал Измаил во тьму свою: «Кто там? Кто приблизился к чаше моей? Если милостив ты, брось в нее лепту, и да благословит тебя Господь. Если же пришел посмеяться над нищим, то проходи своей дорогой, ибо и без того тяжка доля моя».

9 Но не было ответа. Лишь тишина, давящая и звенящая, наполняла пространство меж ними.

10 И простер Всадник руку Свою, и коснулся ладоней слепца, державших чашу. Прикосновение то было сухим и шершавым, как камень, прогретый солнцем, но в нем не было тепла.

11 И положил Он в чашу монету тяжелую. И услышал Измаил звон, не похожий на звон меди или серебра, но звон глубокий и печальный, будто упал на дно чаши не кусок металла, а целая эпоха.

12 И воскликнул Измаил в страхе и изумлении: «Господин! Сие – золото! Звук его я знаю! Зачем ты даешь столько нищему, чьи глаза ничего не ценят? Золото сие – на хлеб на многие дни, но… голос твой… он пуст, как колодец в безводной земле. Кто ты?»

13 И сжал он монету в кулаке, но не ощутил радости. Лишь тяжесть необъяснимую, будто держал он не богатство, а печать.

14 И тогда ответил ему Всадник, и голос Его был тих, но проникал в самую глубь слуха, минуя уши: «Ты просишь милостыню и благословляешь тех, кто подал монету. Держи монету, купи еды, пока можешь. Скажи же Мне теперь: почему ты слеп, и почему продолжаешь верить?»

15 И сел Пятый рядом с Измаилом. И был глас Его, лишенный всякого выражения, но полный неотвратимости, что висела в воздухе, как предвестие грозы: «Я слушаю твой ответ».

16 И, сжимая в руке золото, что обжигало ему ладонь странным холодом, начал Измаил говорить, запинаясь, ибо слова рождались из самой глубины его, будто их вытягивала на свет невидимая рука:

17 «Почему слеп?.. Не знаю. От рождения очи мои были закрыты для мира сего. Одни говорят – грехи родителей моих. Другие – что так Бог пожелал, дабы я не видел суеты и скверны Урафаэля. А иные шепчут, что я что-то увидел в младенчестве, чего видеть не должен был, и свет погас в очах моих в наказание.

18 Но я… я не помню света. Я помню лишь тьму. И в тьме этой – звуки: шелест монет в чаше, брань прохожих, плеск грязной воды, лживые вздохи жалости. И голоса… всегда голоса. Они говорят о Боге в храме, а потом торгуются на рынке, обманывая друг друга. Они клянутся в любви, а потом шепчут измены в темных переулках.

19 Я слышу, как Фарионовы сборщики отнимают последнее у вдов. Слышу, как патриаршие клирики учат о милосердии голосами, полными презрения. Вся жизнь города – это грохот лживых шагов по каменным плитам. И я спрашивал: Господи, зачем Ты дал мне такие уши, если устал от таких глаз?»

20 Он умолк, и только шум реки внизу заполнил паузу.

21 «А вера… – продолжил он тише, – вера родилась от отчаяния. Если бы я не верил, что есть нечто большее, чем эта тьма, чем этот гул лжи… я бы бросился с этого моста в Сикару давным-давно.

22 Я верю не в золотые купола, не в громкие молитвы Араила, не в милостыню, что бросают, чтобы откупиться от совести. Я верю в тишину. Иногда, глубокой ночью, когда город засыпает, во тьме моей наступает такая тишина… и в ней – Присутствие. Безмолвное. Не требующее ничего. Не сулящее рая. Просто – есть.

23 Как отец, который молча сидит у постели больного дитя. Не может исцелить, но его молчаливое присутствие – уже не пустота. Это – моя милостыня от Бога. Он не дает мне света очей. Он дает мне эту тишину порой. И этого… пока хватает».

24 И повернул Измаил свое незрячее лицо туда, где сидел Незнакомец. «Но ты… ты принес с собой не тишину. Ту принес с собой такой гул правды, что он давит на виски. Кто ты, дающий золото и спрашивающий о вере слепца? Твой дар… он страшнее любой моей нужды».

25 И ответил тогда Всадник , и каждое слово Его падало, как камень, обозначая путь в бездну, и было в них безвременье пустыни: «Это не дар, а моя суть, Измаил. Имя мне Тот, Кто Видит. Несу я прозрение, сам того желая и не желая. Мой дух живет со дня сотворения мира сего, но только сейчас он обрел форму, что вы способны принять».

26 И от сих слов слепота Измаилова не отступила, но ужас его достиг такой глубины, где уже не было дрожи, лишь оцепенение. И он возопил, и голос его был полон последней, жалкой надежды на то, что его оставят в покое.

27 «Тот, Кто… Видит… – прошептал он, и бельма его глаз казались еще более мутными от ужаса. – Так это правда… шепчутся на улицах… что пришел Призрак, и взгляд Его…»

28 Он затрясся мелкой дрожью, обхватив себя руками. «Зачем ты подошел ко мне ? Я ничего не видел! Я ничего не знаю! Я лишь просил милостыни! Возьми свое золото назад, я не хочу платы за такую встречу!»

29 Голос его сорвался в слезный шепот. «Ты являлся Фариону и Патриарху… великим людям. А я… я никто. Прах на мосту. Пройди мимо. Пожалуйста. Я не могу вынести… я слышу, как душа моя обнажается перед тобой, как скрипит и трещит, будто под солнцем пустыни… Я не хочу прозрения! Мне и в слепоте моей страшно!»