Арсен Аветисов – Прикладная нарратология. Теория, методы и анализ социальных и политических повествований. Как истории формируют власть, идентичность и реальность (страница 4)
На первый взгляд это кажется крайне рациональным и холодным. Как будто нарратологи хотят лишить текст магии. Но на самом деле всё наоборот. Когда понимаешь структуру истории, уважение к творчеству только растет. Как в музыке: чем больше понимаешь теорию, тем ярче слышишь нюансы. Классическая нарратология делает историю не магией, а мастерством.
Это открытие стало возможным благодаря почти столетнему интеллектуальному движению, которое вело к идее структуры. Классическая нарратология формировалась на пересечении двух мощных интеллектуальных традиций – структурализма и текстового анализа. Её задача была ясной: научиться описывать устройство повествования так же точно, как физика описывает движение, а лингвистика – грамматику. И хотя её интересы, казалось бы, лежали далеко от практической работы с людьми, именно эта школа создала язык, без которого невозможно понять ни когнитивную, ни прикладную нарратологию.
Классическая нарратология не появилась внезапно. Она не была открытием одного человека или одной школы. Это результат долгого процесса, в котором участвовали филологи, философы, фольклористы, критики и лингвисты. Чтобы понять её силу и ограничения, важно увидеть её развитие шаг за шагом – от первых догадок до современной институциональной формы.
Думать о том, как устроен рассказ, начали задолго до XX века. Аристотель в «Поэтике» описал начало, середину, конец, катарсис, поворотные моменты, связи между событиями. Это ещё не нарратология, но первый шаг к идее, что история – это структура.
В XVIII—XIX века компаративисты и романисты, исследователи фольклора начали искать повторяющиеся патерны, мотивы, типовые сюжеты, архетипы. Французы уже тогда задавали направление: Руссо, Дидро, эра просвещения – всё это подталкивало к идее, что искусство можно объяснять рационально. Но системной теории ещё не было.
Начало XX века. Первая волна формализации сюжета приходит из России, а затем переезжает во Францию. Русские формалисты, такие как Виктор Шкловский, Юрий Тынянов, Борис Эйхенбаум, Владимир Пропп делают два прорыва: они отделили «сюжет» от «фабулы» и показали, что литературный текст строится на приёмах, а не только на «содержании» и отражении реальности. Эти идеи повлияют на французских структуралистов, которые позже скажут: «Пропп был первым архитектором сюжета».
Пропп, анализируя русские сказки, показал, что при всей разнообразности, все истории работают по фиксированным схемам и фактически придумал первый «грамматический» подход к сюжету. Это ещё не нарратология, но это фундамент будущей дисциплины. Хотя французская школа стала сердцем классической нарратологии, первым мощным толчком стала именно работа Владимира Проппа. Пропп не интересовался психологией персонажей, его внимание было направлено на структуру действия. Он был первым, кто сказал: повествование можно разложить на элементарные шаги. Это стало фундаментом для всех последующих исследований.
В середине XX века европейские гуманитарные науки искали порядок там, где раньше видели хаос. Литература рассматривалась как система, язык – как структура, культура – как набор знаковых кодов. Нарратив стал восприниматься как конструкция, подчинённая определённым правилам. Появилась мысль: если история имеет внутреннюю логику, её можно описать точно. Эта вера в структуру определила подход всей классической школы.
До структуралистов истории анализировали иначе: обсуждали авторское вдохновение, отыскивали мораль, восхищались стилем письма; сравнивали эпохи и направления. Но никто не пытался понять, почему одни сюжеты выживают столетиями, а другие исчезают? Почему некоторые истории кажутся монументальными, а другие явно слабыми?
В середине XX века французские интеллектуалы предложили радикальную мысль: история живет не потому, что она красива, а потому что она структурно устойчива. То есть сюжеты имеют внутреннее устройство, подобное архитектуре или анатомии. Структурализм стал идеологической почвой, подготовив общий поворот гуманитарных наук к идее, что за любыми явлениями культуры стоят структуры. Если раньше исследовали авторов, эпохи, влияния, то структуралисты сказали: важно не кто и когда, а как это устроено. Для нарратологии это было решающим сдвигом: история перестала быть «произведением гения» и стала анализируемой системой.
Базовый принцип: «функция важнее содержания». Это главный закон классической нарратологии. Не важно, кто персонаж – важно, что он делает в структуре. Например: отец может быть тираном, а может быть наставником, герой может быть слабым или сильным, но его функция – двигать сюжет, антагонист может быть человеком, природой, государством, идеей. То, что делает историю историей, – это не украшения, а роль каждого элемента. В этом подходе герой – не человек, а функция движения, анализ – не про психологию, а про механику.
Хотя роман написал не француз-структуралист, а Александр Дюма, он идеально вписывается в логику классической нарратологии. Почему? Потому что он работает как идеальная машина:
экспозиция – Эдмон Дантес: честный, талантливый;
нарушение равновесия – предательство;
изгнание – тюрьма;
новая идентичность – Монте-Кристо;
цель – восстановление справедливости;
завершение – баланс восстановлен.
Функции выстроены по часовой стрелке. Каждый персонаж – не просто лицо, а часть механизма:
Фернан – инициатор нарушения;
аббат Фариа – катализатор развития героя;
Мерседес – эмоциональная ось;
Вильфор – символ институциональной несправедливости.
История читается как легенда, потому что её структура идеальна.
В 1950—1970-е годы французский структурализм становится центром классической нарратологии, а сама нарратология получила окончательное оформление. Именно здесь появились учёные, создавшие язык, на котором до сих пор говорит любая школа, работающая с историями.
Это ключевой период. Именно здесь на пересечении литературной критики и семиотики (Барт, Женетт, Греймас, Тодоров), лингвистики (Фердинанд де Соссюр) и антропологии (Клод Леви-Стросс), зарождается классическая нарратология в современном смысле.
Барт рассматривал текст как систему знаков, которая воздействует на читателя через коды – культурные, символические, семантические. Он говорил о многослойности повествования, о том, что история одновременно проста (как цепочка событий) и сложна (как сеть интерпретаций).
Анализируя мифы общества как тексты и призывая к междисциплинарному изучению повествования, Барт сделал два вывода, которые особенно важны для когнитивной нарратологии.
«Нарратив везде» – история рассматривается как универсальная форма организации опыта, а не как свойство литературы. Это прямой мост к идее, что мозг структурирует мир через нарратив.
Конфузия следования и причинности: Барт описывает «главный механизм нарратива» как смешение последовательности и причины (что потом переосмысляется как когнитивная склонность к «post hoc ergo propter hoc»).
От Барта прикладная нарратология унаследовала идею: история – это не только то, что говорится, но и то, как она читателю позволяет думать.
Женетт фактически создал «анатомию истории». Текст автономен и его можно анализировать независимо от автора и читателя. Это и есть классический структурный взгляд. Подход Женетт структурировал повествование так, что его можно рассматривать как систему координат. Именно поэтому он стал центральной фигурой всей дисциплины.
Жерар Женетт дал нарратологии фундаментальный инструмент: анализ времени. Он показал, что в истории есть:
– порядок (в какой последовательности рассказывают события);
– длительность (сколько текста уделено сцене);
– частотность (сколько раз событие повторяется);
– уровни повествования (кто рассказывает – герой, ведущий голос, персонаж второго уровня).
Именно Женетт доказал, что повествование – это не просто цепочка событий, а игра с восприятием времени.
Французский роман XIX века – лаборатория этих приемов. Бальзак, Флобер, Золя – каждый манипулировал временем, создавая особое ощущение плотности мира. Например, у Бальзака время сжимается и расширяется, когда он показывает социальный механизм.
У Флобера время тянется, когда Эмма Бовари переживает эмоциональный кризис.
У Золя время становится ритмом среды. Классическая нарратология помогает увидеть эти движения как инженер: точные, функциональные, идеально рассчитанные.
Женетт вводит понятие «фокализация» – кто именно видит и знает события. Это ключевой инструмент. Рассказывание – это всегда выбор точки зрения. Французские романы – этому доказательство.
В «Мадам Бовари»: если бы история шла от лица Эммы – это был бы роман о мечте. Если бы от лица врача – роман о недоумении. Если бы от лица общества – роман о скандале.
Но Флобер выбрал позицию стороннего наблюдателя, который холодно и точно фиксирует ее разрушение. И именно эта позиция делает роман столь впечатляющим.
«Narrative discourse» Женетт становится эталоном структурной нарратологии, без которого когнитивный анализ был бы размытым.