Арсен Аветисов – Прикладная нарратология. Теория, методы и анализ социальных и политических повествований. Как истории формируют власть, идентичность и реальность (страница 5)
Греймас ввел идею, что любой персонаж – это не человек, а «актант» – функция сюжета. Таковые актанты могут быть: Субъект (герой), Объект (цель героя), Адресант (кто дает цель), Адресат (кому нужен результат), Помощник. Противник.
Любую историю можно пересобрать через эти роли.
Например, «Красная Шапочка»: Субъект – Шапочка. Объект – добраться до бабушки. Адресант – мама. Адресат – бабушка. Помощники – лесорубы. Противник – волк.
И то же можно сделать с любым романом: Например, «Отверженные»: Субъект – Жан Вальжан. Объект – искупить прошлое. Адресант – епископ Мириэль. Адресат – общество, Козетта. Помощник – внутренняя мораль. Противник – Жавер, система.
Это превращает даже огромный роман в простую схему, где каждая часть работает как элемент двигательной системы.
И, наконец, Цветан Тодоров вводит сам термин «нарратология» и работает с типами повествований, жанрами, грамматикой рассказа.
Сегодня эта школа уже не ограничивается анализом художественных текстов. Её инструменты применяют в анализе политических выступлений, в журналистике, в кинематографе, в коммуникациях брендов, в стратегическом консультировании.
Но главное – классическая нарратология дала нам язык, без которого невозможно описывать историю в любой области. Когда прикладной нарратолог говорит: «в вашем рассказе смещена фокализация», или «сюжет построен вокруг одного и того же ритма препятствий», или «вы используете линейную структуру, хотя ситуация требует разветвлённой» – это всё наследие классической школы.
Потому что она позволяет видеть форму. Форма – это то, что остаётся стабильным, даже когда содержание меняется. Например, человек пересказывает одну и ту же историю, но меняет факты – форма при этом остаётся прежней.
Сотрудник объясняет себе сложность работы через одну и ту же структуру конфликта.
Организация выстраивает корпоративный нарратив на основе повторяющейся драматургии – герой, враг, победа.
Семья живёт внутри истории с жёстким распределением ролей: сильный, слабый, спасатель.
Форма – это то, что специалист должен увидеть, прежде чем переходить к изменениям. Нельзя трансформировать то, что не распознано.
Классическая нарратология даёт умение слышать структуру так же ясно, как музыкант слышит ритм. Без нее человек плавает в эмоциях и образах, не понимая, что историю можно разбирать. Она учит видеть структуру, функции, роли, точки поворота, логику событий. И когда вы освоите этот язык, то сможете разбирать свою жизнь так же ясно, как нарратологи разбирали тексты Бальзака.
Классическая нарратология научила видеть то, что обычно остаётся невидимым: форму истории, её ритм, функции и точки напряжения. Она дала язык, с помощью которого нарратив перестал быть туманным понятием и стал разборной конструкцией.
Но у этой точности есть предел. Классическая школа отвечает на вопрос, как устроена история, но не объясняет, почему именно эта история удерживается в сознании, почему человек застревает в одних сюжетах и игнорирует другие и каким образом форма превращается в выбор и действие.
Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо выйти за пределы текста и посмотреть, как история создаётся, удерживается и искажается в сознании. Именно здесь начинается когнитивная нарратология – следующий шаг в понимании того, как смысл становится реальностью.
Глава 4. Нарратив, логика и убедительность
Большинство человеческих решений принимается вне условий строгого доказательства – в ситуации неполной информации, открытого будущего и конфликтующих оснований. В этих условиях логика в классическом смысле оказывается недостаточной. Её место занимает другая форма рациональности – нарративная.
Логика отвечает на вопрос, что истинно. Нарратив – на вопрос, что имеет смысл сделать.
Это различие принципиально. Нарратив представляет собой самостоятельный режим рациональности, ориентированный не на доказательство, а на возможность выбора и действия. Нарратив – это рациональность действия, а не рациональность истины.
Классическая логика оперирует необходимыми связями: если посылки истинны и форма рассуждения корректна, вывод обязателен. Но человеческая жизнь почти никогда не подчиняется этой схеме. Большинство решений принимается там, где нет полной информации, будущее открыто и неопределено, последствия вероятностны, ценности конфликтуют.
В этих условиях вопрос смещается с «что доказано» к «что позволяет действовать осмысленно».
Нарратив структурирует именно это пространство. Он не доказывает – он делает выбор психологически и культурно возможным. Поэтому убедительность нарратива нельзя измерять категориями формальной истины. Она измеряется правдоподобием, внутренней логикой и соответствием ожиданиям субъекта.
Философское подозрение к нарративу имеет глубокие корни. У Платона миф и поэзия занимают двусмысленное положение. С одной стороны, они воздействуют на душу. С другой – делают это, минуя рациональный контроль.
Для платоновской традиции опасность истории заключается в её способности формировать убеждения без доказательства, подменяя истину правдоподобием.
Отсюда – фундаментальное противопоставление: логос как путь к истине, а миф как соблазн и искажение.
Это противопоставление надолго закрепило представление о нарративе как о чём-то вторичном, художественном или манипулятивном. Однако эта линия не исчерпывает античную мысль.
Поворотным моментом становится позиция Аристотеля, который впервые чётко разводит разные типы рациональности.
У Аристотеля логика занимается необходимым, математика – неизменным, риторика – вероятным, поэтика – возможным.
История и нарратив у Аристотеля принадлежат области возможного – и потому не противопоставлены истине как ложь. Они работают не с тем, что должно быть истинно всегда, а с тем, что может быть так, как рассказано, и потому заслуживает доверия.
Аристотель вводит ключевое понятие правдоподобия. История убедительна не потому, что она фактически точна, а потому, что внутренне непротиворечива, психологически узнаваема, причинно связна, соразмерна человеческому опыту.
Таким образом, нарратив обретает собственную рациональность – не второстепеннее логики, а иначе устроенную. Нарратив – это логика возможного, а не логика доказательства.
Центральный механизм убедительности нарратива – энтимема. В риторике Аристотеля энтимема представляет собой усечённый силлогизм, в котором одна или несколько посылок не проговариваются и остаются неявными. Именно так устроены истории.
Нарратив опирается на культурные допущения, ценностные предпосылки, неявные представления о мире, разделяемые ожидания.
Он не доказывает их – он предполагает их разделённость. Поэтому история «работает» быстрее аргумента: она активирует уже существующие структуры смысла.
Отсюда следует важный вывод: анализ нарратива – это восстановление скрытых энтимем; манипуляция – это подмена или искажение этих скрытых посылок; этика нарратологии начинается именно здесь.
Истории управляют поведением не потому, что они истинны, а потому что они достаточно правдоподобны, чтобы стать основанием для действия.
Правдоподобие включает:
– причинную связность («это произошло не случайно»),
– психологическую мотивацию («люди так поступают»),
– культурную допустимость («так бывает»),
– моральную согласованность («это оправдано»).
Даже фактически ложный нарратив может быть действенным, если он объясняет происходящее, снижает неопределённость, даёт субъекту роль и предлагает направление будущего.
Это и есть нарративная рациональность – рациональность, ориентированная не на истину, а на возможность жить и действовать дальше.
Если нарратив обладает собственной рациональностью, он неизбежно становится формой власти. Тот, кто управляет правдоподобием, влияет на выбор, даже не прибегая к принуждению.
Отсюда вытекает ключевой риск: нарратив может сопровождать свободу, а может незаметно её подменять.
Различие проходит не по форме, а по позиции: навязывается ли интерпретация, допускается ли сомнение и сохраняется ли субъектность слушающего.
Нарратология как дисциплина невозможна без осознания этого риска. Работа с историями – это всегда работа с границами влияния.
Нарратив не является антиподом логики. Он представляет собой иную форму рациональности, приспособленную к человеческому существованию в условиях неопределённости.
Он имеет структуру и подчиняется своим критериям, опирается на энтимемы, формирует выбор и несёт этическую нагрузку.