Арсен Аветисов – Прикладная нарратология. Теория, методы и анализ социальных и политических повествований. Как истории формируют власть, идентичность и реальность (страница 10)
Когда западная мысль впервые увидела, что человек живёт в историях, философы середины XX века начали задавать новый тип вопросов: «Что такое „я“»? Действительно ли оно фиксировано или оно создаётся через рассказ? Может ли человек измениться, изменив историю о себе? Что происходит, если человек теряет свой сюжет?
Эти вопросы были радикальны для эпохи, где человека ещё понимали через сущности («характер», «природа», «темперамент»). Появились фигуры, без которых не было бы прикладной нарратологии.
Поль Рикёр заложил фундамент будущей дисциплины. Он утверждал: «Человек понимает себя только через историю, а идентичность – это процесс постоянного пересказывания». То есть «я» не статично, не закреплено, не дано раз и навсегда, и меняется вместе с интерпретацией опыта. Это и есть корень прикладного подхода: если идентичность – история, её можно реконструировать.
Для Жан-Поль Сартра свобода есть необходимость писать собственный сюжет. Он говорил совсем иначе: «Человек „обречён быть свободным“, а свобода – это обязанность создавать свою историю, даже если она пугает». В его философии нет готового сюжета. Есть выбор. А выбор – это точка, где создаётся история. Эта мысль станет основой прикладной нарратологии: человек не должен ждать разрешения на новую историю. Он должен решиться на неё.
Альберт Камю: абсурд как разрыв между потребностью в истории и отсутствием смысла. Камю описывает состояние, которое в прикладной нарратологии называется «нарративный коллапс». Когда история больше не объясняет жизнь, существующий сюжет перестаёт работать, человек чувствует потерю смысла, прошлый план развития рушится; а новый ещё не создан. Камю писал об этом через метафору о Сизифе. Сегодня прикладная нарратология работает как раз с такими состояниями, когда старый сюжет исчерпан.
Психотерапевты долго думали, что клиент приходит к ним с чувствами или поведением. Но к 1970-м стало очевидно: клиент приходит с историей, которая делает эти чувства и поведение неизбежными. Например: «со мной так всегда»; «я виноват, потому что…»; «если я буду говорить – меня отвергнут»; «я сильный, поэтому не имею права плакать»; «я должна спасать других». Эти истории сильнее фактов. И практически всегда – глубже боли.
Вирджиния Сатир: семья как фабрика историй. Сатир видела, что люди живут не в одиночку. Они живут в «семейных нарративах», которые передаются как программы: «у нас не принято жаловаться»; «мы должны быть стойкими»; «любовь надо заслужить»; «все мужчины в нашем роду такие»; «наши женщины всегда терпят»; «успех вызывает зависть – лучше не высовываться».
Эти линии становились жизненными сценариями, которые человек потом принимал как собственные. Сатир впервые высказала предположение: «чтобы изменить жизнь, нужно изменить историю семьи внутри себя». Эта мысль потом перейдёт в прикладную нарратологию.
Роджерс и гуманистическая традиция: история как способ услышать себя. Роджерс показал, что человек меняется, когда он впервые рассказывает «историю, в которой разрешено быть собой». Не быть правильным. Не быть удобным. Не быть защищяющимся. А быть честным.
Это момент, когда старая история впервые дает трещину. И прикладная нарратология позже будет использовать этот эффект: новая история начинается там, где человек впервые говорит правду.
Морено и психодрама: история, вынесенная на сцену. Морено сделал гениальную вещь: он позволил человеку «разыграть свою историю». Когда человек видит свою историю со стороны, он понимает, что она создана, и что её можно изменить. Это первый прототип будущего метода: история – не судьба, а конструкция.
Пока психотерапевты работали с личными историями, культурологи изучали большие коллективные сюжеты: мифы, идеологии, символы, ритуалы, политические нарративы, массовую культуру. И делали важные открытия: Барт в «Мифологиях» показал, что реклама и политика – это истории, которые создают эмоциональную правду. Фуко разобрал дискурсы – «истории власти», в которых человек живёт, даже не замечая этого. Леви-Стросс показал, что мифы – это универсальные когнитивные структуры.
Все они подводили к одной идее: история – это не личное, а социальное явление. И если у общества есть история, значит её можно менять. На этой мысли позже вырастет прикладная социальная нарратология.
Прикладная нарратология появилась не как новая теория, а как ответ на человеческую необходимость – необходимость выйти из истории, которая больше не работает.
Она стала возможной в тот момент, когда философия дала язык идентичности, психотерапия – доступ к личному опыту, а культурология – понимание силы коллективных сюжетов.
Нарратология перестала быть описанием. Она стала практикой. Именно с этого момента начинается разговор не о том,
Глава 5. Сегодняшний день прикладной нарратологии
В XXI веке стало очевидно: изменения больше не начинаются с инструкций, стратегий и навыков. Специалисты по организационным изменениям столкнулись с одной и той же проблемой: классические инструменты не могли объяснить, почему люди годами остаются в одном и том же сюжете, даже когда обстоятельства и факты давно изменились. Но это в первую очередь касалось бизнеса.
Например: сотрудник считает себя «недостаточно компетентным», хотя объективно успешен. Руководитель уверен, что должен «контролировать всё», хотя это давно не работает; Человек в личной жизни повторяет один и тот же сценарий, хотя отношения меняются. Организация держится за устаревший образ себя, который мешает идти вперёд.
Именно поэтому прикладная нарратология перестала быть узкоспециализированным подходом и стала практикой, без которой невозможно работать с развитием, лидерством и общественными процессами. Специалисты начали понимать: проблема не в знаниях и не в навыках, а в истории, которую человек или система рассказывает о себе. Так появилась идея работать не только с поведением, но и с тем, что предшествует поведению – с нарративом.
Таким образом, в конце XX – начале XXI века прикладная нарратология перестаёт быть набором идей и превращается в дисциплину, которую используют: педагоги, маркетологи, политики, коучи, лидеры, HR—специалисты, психологи, социальные проектировщики.
Когда вопрос «почему история работает» превращается в «как её переписать», появляется критический момент: структуралисты объяснили, как устроены тексты, когнитивисты объяснили, как мозг создаёт истории, психотерапевты объяснили, как история влияет на чувства. Но никто не объяснил главного: «Как целенаправленно создавать новую историю, которой можно жить дальше?»
И вот здесь происходит революция. Нарративная терапия Уайта и Эпстона (1980—1990-е). Первый формальный метод переписывания истории. Майкл Уайт и Дэвид Эпстон сказали фразу, которая перевернула всё: «Проблема – не человек. Проблема – в истории, которая управляет человеком». И предложили метод: вынести проблему из себя, дать ей имя, увидеть, что она делает, собрать альтернативные истории, начать жить новой версией.
Это было действительно революцией. Задачи, которые решает это направление: снизить влияние разрушительных историй и заменить их экологичными, стабилизировать эмоциональное поле, дать язык для собственной идентичности, вернуть ощущение авторства своей жизни. Это самый гуманистичный из всех подходов, работающий с тем, что страшно озвучить. Терапия впервые стала видеть в личности «автора», а не только пациента.
Но были ключевое ограничение: нарративная терапия работает с болью, а не с развитием, лидерством или стратегией жизни. Тем не менее именно здесь начинается «прикладное понимание истории». Но прикладная нарратология пошла дальше, в коучинг, где она стала применяться как стратегия личного роста. Современный мир предполагает не «стандартную биографию», а «проект собственной жизни». И в коучинге нарратив стал полноценным инструментом выбора роли; определения будущей версии себя, создания сценария развития, формирования направленного поведения, перехода от хаоса к ясной линии.
И далее прикладная нарратология перенесла эти идеи за пределы терапии и коучинга – в бизнес, культуру, образование, лидерство, стратегии и общественные коммуникации.
Компании и корпорации поняли важное: люди мотивируются не зарплатой, а смыслом. Команду удерживает не KPI, а общий сюжет, изменения проходят не через инструкции, а через историю, объясняющую, зачем это нужно. Компании создают нарративы миссии, нарративы перемен, нарративы культуры, нарративы лидерства, нарративы командных ролей. Нарратив стал «топливом» корпоративной идентичности.
В этом направлении прикладная нарратология стала инструментом стратегических коммуникаций, управления изменениями, построения культуры, разрешения конфликтов, формирование команды. А лидер без ясного нарратива – это руководитель, вокруг которого нет направления.