Арон Родович – Я системная заплатка Эхо (страница 18)

Состояние сознания… Отлично. Очень конкретно. Просто мечта.

Я попытался хотя бы зацепиться за логику. Процедура. Углубление. Сознание. Это звучало так, будто речь не о «набрал ЭКСП – прокачал», а о чем-то качественном. Как будто мне нужно сделать не действие, а перейти в режим. Словно навык упёрся не в цифры, а в ограничение того, как я вообще воспринимаю информацию.

Идентификация тоже дошла до десятого уровня, и там изменения были не менее нервные.

Во-первых, она реально раскрыла предмет как следует – я это только что прожил на желе. Но вместе с этим она получила новую строку: шанс пять процентов увидеть скрытые свойства предмета своего уровня или ниже.

Вот это уже интереснее, потому что это не про «долбиться глазами девять часов». Это про то, что скрытое может открыться быстро, но не гарантированно. И опять вопрос тот же: оно срабатывает мгновенно, когда ты смотришь, или это шанс на каждый «такт наблюдения», который система где-то внутри считает? Пять процентов могут быть и «раз за попытку», и «раз за минуту», и «раз за десять секунд». Никакой подсказки.

Во-вторых, там появилась строка про уровни существ и жителей мира Эхо – видеть уровни ниже или равного уровню навыка. И это уже вообще меняло расклад. Потому что до этого я был слепой. Я мог только гадать, кто передо мной: моб, человек, угроза, декорация.

А теперь – теоретически – я должен был получить инструмент, который отделяет «опасно» от «очень опасно». Только вот система снова сделала свой любимый финт: дала функционал строкой, но не дала способа его включить.

И у идентификации тоже появилось «Состояние навыка». Тот же смысл: предельный уровень текущего этапа. Дальнейшее развитие требует стабилизации восприятия и перестройки способа обработки информации. А условия проявляются вне активного состояния.

То есть не когда я целюсь взглядом, не когда я «использую» навык, а когда я… не использую. Когда я расслаблен? Когда я отвлечён? Когда я сплю? Когда сознание выключено? Система будто специально оставляла намёк, но не называла его.

И всё это было бы терпимо, если бы интерфейс хотя бы реагировал на попытки разобраться.

Я пробовал. Смотрел на строки. Фокусировался на словах «фокусировка», «процедура», «стабилизация», «сознание». Ждал, что появится подсказка, окно, хотя бы короткая справка. Ничего. Как будто сами эти поля существуют, но их объяснение закрыто – так же, как «дополнительные свойства» у предмета.

В какой-то момент я поймал себя на том, что уже не читаю, а просто стою посреди поляны и мысленно перебираю варианты, как идиот, который пытается угадать пароль по звёздочкам.

Ладно. Факт простой: я стал умнее, увидел больше, но получил ещё больше неизвестных.

А ещё я слишком долго стоял на месте.

Три слайма по-прежнему ползали по поляне, и план был очевиден: добить их, взять первый уровень, посмотреть, что откроется дальше. Но теперь это «добить» уже не ощущалось как тупая зачистка. Теперь это было продолжение разговора с системой, только на языке действий.

Я ещё раз коротко посмотрел на слаймов и вдруг поймал себя на новой мысли: а могу ли я сейчас увидеть их уровень? Вот прямо сейчас, на месте. Идентификация же сказала, что умеет.

Я попытался перевести взгляд на ближайшего слайма так же, как делал с предметом. Без напряжения, просто «хочу увидеть». И снова – ничего. Ни подсветки, ни цифры, ни окна. Как будто навык есть, но входа к нему у меня нет.

Это начинало бесить.

Не злостью. Глухим раздражением от того, что тебе показывают инструмент, а потом держат его в коробке.

Я уже собирался шагнуть вперёд, перехватить палку и просто пойти делать то, что нужно, когда над ухом раздался женский голос:

– Ты ещё долго сидеть будешь и думать?

Я дернулся так резко, что сам себе показался смешным. Сердце ударило в грудь, рука с палкой поднялась почти автоматически, и только усилием я удержал её не на уровне удара, а чуть ниже.

Я был не один.

Это было единственное, что реально прозвучало в голове.

Я повернулся.

Передо мной стояла рыжеволосая девушка. Полуголая – так выглядело первое впечатление, потому что одежда на ней была… условной. Лёгкой, открытой, слишком неуместной для ситуации, где меня буквально только что пытались заморозить водой. И при этом она стояла спокойно, будто это её поляна, её слаймы и её правила.

– Ты кто? – спросил я, потому что это было первое, что пришло в голову, и потому что второй вопрос был бы куда хуже. "И какого… "

Она улыбнулась, как будто ожидала именно этого.

– Привет, – сказала она. – Наконец-то ты перестал разговаривать с воздухом.

И вот тогда до меня дошло второе.

Если она сказала это, значит, она видела, как я сидел. Как я смотрел на предмет. Как я пытался «включать» интерфейс. Как я зависал на строках.

Вопросов всё ещё было два. Но второй я переформулировал …

Сколько времени она за мной наблюдает?

Глава 8

Я посмотрел на неё внимательно. Было понятно. По всем признакам её не должно здесь существовать.

Наряд… если это вообще можно было назвать нарядом – выглядел как издёвка над самим понятием одежды. Скорее система ремней, застёжек и декоративных элементов, которые формально что-то прикрывали, но по факту лишь подчёркивали, что прикрывать тут ничего особенно то и не собирались.

Верх – короткий, почти символический топ светлой ткани, стянутый в центре тонким узлом и удерживаемый кожаными ремнями с золотистой фурнитурой. Эти ремни не столько поддерживали конструкцию, сколько рисовали линии по телу: через плечи, под грудью, по рёбрам. Украшения на них не выглядели как бижутерия, а как артефактные элементы – аккуратные, тяжёлые, с ощущением функциональности, а не просто красоты.

Низ представлял собой короткие шорты или юбку-имитацию из тёмной ткани, разрезанной и подвешенной на ремнях так, что каждая деталь имела больше свободы, чем смысловой нагрузки. Сбоку свисали узкие полосы ткани и металлические подвески, которые тихо покачивались при движении, будто отмечая каждый шаг. Пояс был широкий, усиленный, с теми же золотистыми вставками – явно не просто украшение, а часть чего-то большего, возможно, экипировки.

Руки украшали браслеты и наплечные ремни, снова – кожа, металл, минимум ткани. Ноги – босые. Совсем. Без обуви, без защиты, будто лес, корни и камни для неё не представляли никакой угрозы. И это, пожалуй, было самым тревожным во всём образе.

В целом создавалось ощущение, что её «одежда» – это не попытка прикрыться, а намеренная демонстрация контроля над пространством и собой. Как будто она не раздевается, а наоборот – носит на себе ровно столько, сколько считает нужным. Ни граммом больше.

И самое неприятное заключалось в простом факте: при всей откровенности этот наряд не выглядел ни уязвимым, ни случайным. Он выглядел… уместным. Будто именно так здесь и должно быть.

– Рот закрой, муха залетит, Леон, – сказала она, улыбаясь.

Я, кажется, и правда залип. Причём так тупо, по-мужски, без мыслей, просто глазами. Не то чтобы я хотел. Просто мозг не успевал. Последние годы я почти не общался с женщинами, а тут передо мной стоит такая… с такими формами, и ещё делает вид, что это самое обычное утро на самой обычной поляне.

Я поймал себя на том, что смотрю уже не на одежду – если её вообще можно было так назвать, – а на неё саму. На тело. Бёдра у неё были широкие, правильные, такие, какие мне всегда нравились: не угловатые, не кукольные, а живые. Талия подчёркнута ровно настолько, чтобы хотелось задержать на ней взгляд, а грудь… да, грудь была большой. Была не карикатурной, и оценивая то, в чем она находилась, было понятно, что ещё и упругая, а именно той формы и размера, при которых возникает глупая, совершенно неуместная мысль, что смотреть – это одно, а вот тронуть было бы куда интереснее.

Кожа белая, почти фарфоровая, но не болезненная – под ней явно жила кровь. Там, где взгляд задерживался дольше, проступал лёгкий румянец, как будто тело реагировало само по себе. Рыже-огненные волосы только усиливали этот контраст: яркие, насыщенные, будто впитавшие в себя свет. Они делали её ещё заметнее, ещё… собраннее.

Лицо оказалось неожиданно мягким. Курносый, аккуратный нос, не острый, не хищный – скорее тёплый, живой. Глаза голубые, чистые, но не наивные. В них не было растерянности или смущения – наоборот, она смотрела так, будто прекрасно знала, какое впечатление производит, и не видела смысла это скрывать.

И в какой-то момент мне стало не по себе от самой этой мысли: словно её создавали не просто так, а по моему запросу. По набору образов, которые сидят в моей голове и о которых я сам предпочитаю лишний раз не задумываться. Слишком уж точно она в них попадала.

Я сглотнул и всё-таки заставил себя выпрямиться. Плечи сами напряглись, рука с палкой чуть приподнялась, но я удержал её ниже, чтобы не выглядеть совсем уж идиотом.

– Извини, – сказал я и понял, что голос прозвучал хриплее, чем должен. – Можно поинтересоваться… ты кто?

– Я? – она чуть наклонила голову, будто оценивая, насколько серьёзно я это спросил. – Твоя помощница.

Я моргнул. Потом, наверное, снова раскрыл рот. Уже шире, чем в прошлый раз, и мне самому это стало очевидно, потому что она сразу же повторила, не меняя тона:

– Рот закрой. Муха залетит.

– Какая, нахрен, помощница? – вырвалось у меня резче, чем я собирался. – Поподробнее можно? Или мне из тебя ответы клешнями вытаскивать?