Арон Родович – Я системная заплатка Эхо II (страница 3)
— Держись, — сказал я ему, и слова были идиотскими, бесполезными, как «выздоравливай» на открытке, но других у меня не нашлось.
— Папа, — повторил Жумбик. Голубое желе чуть спружинило под моей рукой, прижалось. От этого прижатия мне стало теплее, хотя он был холодным. Тепло шло изнутри, из меня к нему, и это было правильно, потому что он отдал за меня одно из четырёх свечений, и меньшее, что я мог сделать, это погреть его ладонью.
Ариэлла наблюдала за этим молча. Лицо её было непроницаемым, но глаза, светлые, серые, двигались, от меня к Жумбику, от Жумбика к котёнку, от котёнка к мёртвой Искражор, и я видел, как она собирает картинку, складывает пазл, и результат этого пазла ей пока не нравится, но она ещё не решила, что с этим делать.
— Тебе нужно встать, — сказала она. — Здесь опасно. Тело привлечёт падальщиков. Крупных.
Она была права, и я знал это раньше, чем она сказала, ведь запах крови, кошачьей, густой, стоял в воздухе, как маяк, и всё, что умело нюхать в радиусе километра, уже повернуло сюда морду.
Я собрался. Стиснув зубы, упёрся ладонями в землю, встал. Мир качнулся, ноги дрожали, колени хрустели, каждая мышца в теле напомнила о себе отдельной, адресной болью, как будто тело составило список претензий и зачитывало его вслух.
Котёнок спрыгнул с моих коленей, приземлился мягко, на четыре лапы, и сел у моих ног, задрав мордочку вверх, и голубые глаза смотрели на меня с выражением, которое я читал как: «Ты большой. Ты тёплый. Ты мой.»
Его брат у тела матери поднялся, выгнул спину, и тоже уставился на меня. Глаза такие же, голубые, круглые, и в них было что-то другое, тяжелее, тише, и я подумал, что этот, второй, понимал больше, чем первый.
Я поднялся и шагнул к телу Искражор.
Глава 2
Запах ударил в нос. Густой, звериный, с примесью электричества. Шерсть на мёртвом теле уже начала тускнеть, рыжее уходило в серое, полоски, которые ещё час назад светились, стали мёртвыми линиями. Кинжал торчал из левого глаза, рукоять блестела засохшей жидкостью, потемневшей, бурой. Обхватил рукоять, перчатка скрипнула по металлу. Потянул.
Он вышел с мокрым тягучим звуком. Желудок подпрыгнул. Лезвие в мутной слизи, темнее обычной крови, от неё шёл кислый электрический запах, от которого заныли зубы. Я вытер лезвие о шерсть кошки длинным движением. Сталь заблестела. Тусклая, простая, урон от сорока до шестидесяти, ни одного очка опыта.
Убрал кинжал за пояс. Взгляд сам нашёл белое пятно на груди Искражор. Погасшее, тусклое, с трещинами от центра, как разбитое стекло. Где-то внутри лежал источник, ядро двенадцатого ранга. Нужно было его достать, но прямо сейчас я мог думать только о том, что стою на ногах, и это уже было достижением.
«Источник потом,» сказала Эхона мысленно, считывая моё состояние, сканируя, как умеет, урезанными сенсорами. «Ты еле стоишь. Жумбик в отключке. Ариэлла ранена. Эта поляна через час будет кишеть падальщиками. Нужно найти укрытие.»
«А котята?»
Пауза. Долгая, для Эхоны.
«А что котята?» спросила она, без иронии, без подколки, голосом, от которого по спине прошёл холодок. «Ты хочешь их оставить? Или забрать?»
Глаза нашли котёнка у моих ног. Тёплый, мягкий, голубоглазый. На лапках уже угадывались розовые подушечки, из них торчали крошечные полупрозрачные когти. По одному пробежала искорка. Одна, еле заметная. Мигнула и погасла.
Электрическая. Как мать.
Перевёл взгляд. Второй сидел у тела, рядом с мёртвой Искражор, не уходил. На его мордочке было что-то, что я отказывался называть скорбью. Он котёнок, существо первого или второго уровня, откуда у него скорбь, откуда понимание? Всё равно в груди ныло тупо, тяжело, хотелось отвернуться.
— Забираю, — сказал я. — Обоих. — Черт, снова вслух.
— Обоих, — повторила Эхона, и в голосе мелькнула нотка, которую при большом желании можно было принять за облегчение.
Ариэлла, которая услышала слова «забираю» и «обоих», посмотрела на меня, потом на котят, потом снова на меня.
— Ты собираешься забрать котят Искражор? — спросила она, и в голосе смешались удивление и настороженность.
— Да. Они здесь не выживут.
Я не стал добавлять «потому что я добил их мать». Слова торчали в воздухе и так, непроизнесённые, но громкие. Ариэлла их слышала: отвела взгляд на секунду, пальцы сжались на повязке.
Первый котёнок мяукнул и ткнулся мордочкой мне в ботинок, который был в крови и копоти. Котёнок тёрся об него щекой с выражением, будто это лучшая вещь на свете.
Тот, другой, не двигался. Сидел у тела и смотрел.
Я подошел к нему медленно, на ватных ногах. Присев на корточки, услышал, как колени громко хрустнули, и котёнок резко вздрогнул, прижав уши. В голубых глазах мелькнуло что-то быстрое, острое.
— Эй. Пойдём.
Котёнок смотрел на меня. Потом на мать. Потом снова на меня. Простой детский вопрос во взгляде, на который не было ответа. Протянул руку, котёнок отшатнулся, из лапки выскочил коготь, маленький, полупрозрачный. По когтю пробежала искорка, ярче, чем у первого, кончики моих пальцев закололо.
— Тихо, — прошептал я, успокаивая его. — Тихо. Я не обижу.
Рыжий комок шипел. Тихо, тонко, шипение смешное и жалкое одновременно. Маленький рыжий шарик шипел на человека, который убил его мать, и он, возможно, это понимал. Моя рука, протянутая к нему, дрогнула.
Жумбик булькнул. Тихо, с земли, еле слышно. От этого звука котёнок повернул голову к голубой кляксе, лежащей в метре от него. Что-то произошло, что-то, чего я не понял, какой-то обмен, молчаливый, на языке, которого у меня не было.
Котёнок перестал шипеть. Посмотрел на Жумбика, потом на меня, потом снова на Жумбика. Встал, пошёл мимо, прямо к голубому, прижался мордой к сверкающей поверхности. Жумбик чуть вздрогнул, свечения внутри мигнули, все три, одновременно. Котёнок лёг рядом с ним, свернувшись, прижался.
— Дети, — тихо сказала Эхона. — Дети находят друг друга.
Выпрямившись, я повернулся к Ариэлле. Она все так же сидела у ствола. Свет, пробивавшийся сквозь обугленные кроны, ложился ей на лицо неровными пятнами, глаза казались светлее, прозрачнее.
Жумбик.
Я уставился на него, и мысль вернулась, тяжёлая, тёплая. Он привёл Ариэллу. Семьдесят килограммов водяного желе, потерявшего свечение, пропустившего через себя молнию, нашли силы дотащиться до раненой магички и привести её ко мне. Он продолжал лежать расплывшейся лужей, три тусклых свечения пульсировали через силу. При всём этом он сделал больше, чем я заслуживал.
— Папа, — булькнул Жумбик с земли, тихо, и это прозвучало как «пожалуйста».
— Ты лечила меня? — обернулся я к Ариелле.
Она покачала головой.
— Это не потребовалось. Физически ты цел. Ожоги поверхностные, мышечный спазм, удар по нервной системе. Ты был просто... выключен. Как масляная лампа, в которую перестали подавать масло. Тело на месте, фитиль на месте, огня нет.
— И ты решила не будить меня?
— Я не знала, стоит ли, — честно сказала она. — Выводить человека из такого состояния, когда не понимаешь, что именно его вырубило... можно навредить. Можно сделать хуже. Я решила ждать. Если через час не очнёшься, попробую.
«Она права,» мысленно подтвердила Эхона. «Тебя вырубил электрический разряд, прошедший через Жумбика. Магия жизни тут бесполезна. Нужно было просто подождать, пока нервная система перезагрузится, и ты сам придешь в сознание.»
Кивнул, и в затылке стрельнуло, лицо скривилось. Ариэлла заметила гримасу, в её глазах мелькнуло профессиональное, оценивающее, взгляд хилера, который считывает повреждения по мимике.
— Голова? — спросила она.
— Терпимо.
Эхона стояла в трёх шагах, и крутила гигантский шприц в пальцах. Белый халат облегал её фигуру так, что у спецформы, похоже, были собственные представления о том, где заканчивается медицина, а где начинается что-то совершенно другое. Подол едва доходил до середины бедра, ткань натягивалась при каждом повороте в тех местах, на которые я старался не смотреть. Чулки, белые, с тонкой полоской кружева по верхнему краю, уходили вверх, терялись под халатом. Воображение услужливо дорисовывало остальное, кровь приливала к лицу. Нечестно. Я минуту назад чуть не умер, имел полное право на мысли посерьёзнее.
«Перестань пялиться,» мысленно рявкнул я сам на себя. «Ты на поляне с трупом, двумя котятами и раненой магичкой. Соберись.»
«А я что?» невинно отозвалась Эхона. По связи дошло, что она улыбается, широко, по-кошачьи. «Я просто стою. В рабочей одежде. Медицинской. Для оказания первой помощи между прочим. Ты сам всё остальное додумываешь, а это просто забота. Поблагодарил бы.»
«Убери шприц. Надень что-нибудь нормальное.»
«Тебе не нравится?»
«Мне...» Я запнулся мысленно. Эхона почувствовала, улыбка на её лице стала шире, зелёные глаза блеснули. Раунд был проигран ещё до того, как начался.
«Я всё-таки мужчина,» сдался я. «Мне двадцать четыре года, я полтора дня в мире, где единственная женщина рядом со мной, системный спутник, одевается как персонаж из моих подростковых фантазий. Что ты от меня хочешь?»
«Честности,» промурлыкала Эхона. «И ты только что её дал. Спасибо. Запомню.»
«Ненавижу тебя.»
«Знаю. Мне тепло от этого.»
Магичка наблюдала за мной, и я понял, что снова замер с пустым взглядом, уставившись в точку, и что со стороны это выглядит как человек, у которого мысли зависли на полдороге.