Арон Родович – Я системная заплатка Эхо II (страница 2)

— Как. — Слово вышло сухим, плоским, как камень, брошенный на бетон.

— Помнишь, я рассказывала тебе про баланс? Про правило разрыва?

«Нет. Рассказывай.»

— Ты нулевого уровня. Она сто двадцать пятого. Разрыв между вами такой, что система не считает это боем. Вообще. Для системы Эхо это как если бы муравей раздавил слона, который уже умирал. Слон мёртв, муравей цел, опыта муравей не получает. Он не убивал слона. Он добил тело, которое уже сдавалось.

— Это бред, — сказал я, и злость поднялась, горячая, от живота к горлу, и от неё заныли зубы. — Полный бред. Я подошёл, я ударил, я воткнул кинжал, и я убил. Это я. Моя рука. Мой кинжал. Мой удар.

— Да, — согласилась Эхона. — Твоя рука. Твой кинжал. Твой удар. И ноль твоего опыта. Потому что правило работает в обе стороны, Леон. Помнишь, я говорила: убей существо слишком слабое, и ты не получишь ничего? Мух бить бесполезно, помнишь? Так вот, это зеркало. Существо слишком сильное, разрыв слишком большой, и система решает, что ты не участвовал. Что это был не бой. Что это был... несчастный случай. Стечение обстоятельств. Добивание.

— Я не...

— Ты добил раненое, истощённое, умирающее существо, у которого не было сил даже встать. Ты подошёл к кошке, которая проиграла бой трём охотникам десятого-двенадцатого ранга. Ты ударил кинжалом с уроном сорок-шестьдесят существо, чей максимальный запас здоровья исчисляется шестизначными числами. И ты получил ровно столько опыта, сколько заслужил по мнению системы. Ноль.

Я закрыл глаза. Потолок, белый, знакомый, моей московской квартиры, не появился. Вместо него чернота, в которой пульсировала боль в рёбрах, привкус меди на языке, тяжесть котёнка на груди. Котёнок продолжал мурчать, понятия не имея, что его мать лежит мёртвая в пяти метрах, а человек, на котором он сидит, минуту назад узнал, что убил её зря.

«Зря» было неправильным словом. «Впустую» подходило лучше, точнее, холоднее. От этого холода хотелось ударить кулаком в землю, но тело отказывалось двигаться. Кулак остался лежать вдоль тела, перчатка на нём скрипнула, когда я сжал пальцы.

— Леон, — голос Эхоны стал тише. — Мне жаль. Правда. Я должна была предупредить раньше. Я знала про правило разрыва, знала, что оно работает в обе стороны, и я... — пауза, и в этой паузе я услышал что-то непривычное. — Я не подумала. Я была уверена, что убийство такого уровня перекроет любой разрыв. Я ошиблась.

Я открыл глаза. Она стояла рядом, в своём дурацком костюме медсестры, со шприцем-багетом в руке. Лицо у неё было таким, какого я видел только раз, в самом конце, когда разряд ударил мне в грудь, когда она кричала моё имя. Виноватое, тихое, настоящее.

— Ты ошиблась, — повторил я. — Замечательно. Я убил кошку. Мать двух котят. Существо, которое защищало своих детей. Воткнул ей нож в глаз, посмертный разряд чуть не убил меня, Жумбик потерял одно из четырёх свечений, чтобы я выжил. Всё это было... зря. Впустую. Ноль опыта. Ноль уровней. Ноль прогресса.

— Источник, — сказала Эхона, и голос её подобрался. — Источник Искражор. Он всё ещё в теле. Белое пятно на груди, помнишь? Оно погасло, но ядро внутри. Его можно извлечь. И он стоит...

— Я знаю, сколько он стоит. Ты уже говорила. Компонент, ресурс, инструмент. Для высокоранговых.

— Для тебя тоже, — настоятельно проговорила она. — Я пока не знаю, как именно, но источник двенадцатого ранга...

— Потом, — отрезал я. — Потом. Дай мне минуту.

Эхона замолчала. Я лежал, мурчание на груди проходило через грудную клетку, через рёбра, через мышцы, ровное, тёплое, вибрирующее. Я чувствовал его всем телом, и от этого вибрирующего тепла боль в рёбрах притупилась, чуть-чуть, на полтона, точно кто-то убавил громкость.

Второй котёнок у тела матери поднял голову. Я увидел это краем глаза, рыжая мордочка, голубые глаза, и он смотрел на меня, и от его взгляда внутри сжалось сильнее. В этом взгляде не было обвинения, ненависти, понимания того, что произошло. Он просто смотрел. Маленький, мохнатый, с полосками на шерсти, и мать его лежала рядом с ножом в глазу.

Я собрался с силами, сжал зубы, сел. Мышцы живота взвыли, грудная клетка стрельнула, рыжий мяукнул, сползая мне на колени, вцепившись когтями в штанину. Мир качнулся, поплыл влево. Я упёрся ладонью в землю, подождал, пока он остановится. Перевернулся, и немного ахринел.

— Ариэлла! — вырвалось, голос хриплый, надтреснутый. Только когда слово повисло в воздухе, я сообразил, что все это время говорил вслух с Эхоной, не зная, что нахожусь не один. Рыжая была моим спутником, которого не видят другие, и разговоры с ней выглядели как разговоры с пустотой.

Ариэлла сидела в трёх метрах от меня, привалившись спиной к стволу, и моргала, часто, сонно, как человек, которого выдернули из забытья. Глаза мутные, расфокусированные, волосы прилипли к виску, и на щеке отпечаталась кора дерева, красная полоса, от которой она рефлекторно потёрлась ладонью.

Я же оставил её у камня, раненую, с обещанием вернуться. Каким-то образом она добралась сюда, ждала, похоже, пока я валялся, и в какой-то момент её сморило: ранение, усталость, измотанное тело взяло своё. Мой голос вытащил её из забытья, и на лице проступал вопрос, медленный, неуверенный: «Ты сейчас с кем разговаривал?»

— Ты сейчас с кем разговаривал? — спросила она, и голос у неё был осторожным, как у человека, который подходит к незнакомой собаке и не уверен, дружелюбная она или кусается.

Мозг заработал, быстро, судорожно, как движок, который завели с третьей попытки. Я разговаривал с Эхоной. Вслух. Ариэлла дремала в трёх метрах. Какие-то обрывки могли до неё долететь, мой голос мог вытащить её из сна, и сколько она слышала, я не знал, и от этого незнания по спине продрал холодок.

— Головой приложился, — сказал я и потёр затылок, и затылок действительно болел, так что жест вышел натуральным. — Сильно, видимо, бормочу всякое. Бывает.

Ариэлла смотрела на меня. Во взгляде мелькнуло сомнение, лёгкое, как тень облака, и я видел, как она решала, поверить или нет. Потом взгляд скользнул на тело Искражор, на кинжал в глазу, на котёнка у меня на коленях, сомнение сменилось смесью уважения и настороженности.

— Ты её убил, — проговорила Ариэлла, и это прозвучало полувопросом-полуутверждением.

— Добил, — поправил я, и слово отдало горечью на языке. — Она умирала. Я просто... ускорил процесс.

«Раньше нельзя было предупредить?!» Мысль полетела по нашей связи, как пощёчина. «Что мы тут не одни? Что Ариэлла рядом? Что я выгляжу как психопат, который разговаривает сам с собой?!»

— А ты мне не приказывай, — отозвалась Эхона мысленно, и в голосе плеснулось раздражение, настоящее, не наигранное. — Я десять минут назад перезагрузилась. Десять. У меня половина функций ещё не восстановилась. Радар еле пашет. Сенсоры размытые. Я её почувствовала, когда ты её уже сам увидел. Когда пришла, тогда пришла. Я понятия не имею, я была в отключке. Так что будь добр, включи благодарность и выключи наезды.

Я сглотнул. Горло обожгло, привкус меди проступил на языке снова. Посмотрел на Ариэллу другими глазами. Раненая магичка, которая дотащилась до поляны с мёртвой кошкой, нашла меня, ждала.

— Спасибо, что пришла.

Ариэлла пожала плечами, поморщившись от движения. Рука прижала бок, и я увидел ткань, пропитанную чем-то тёмным, повязку, самодельную, из полоски одежды.

— Ты ушёл и не вернулся, — проговорила она. — Я ждала. Потом услышала гром, землю тряхнуло. И тишина. Долгая. Я бы пошла сама, но не знала куда. А потом пришёл он.

Она кивнула на Жумбика.

— Твоя тварь. Выкатился из леса, начал прыгать передо мной, пищать, тянуть куда-то. Я поняла, что с тобой что-то случилось. Пошла за ним. Но ожидала найти… Труп, — проговорила она, и от прямоты этого слова мне стало легче, парадоксально, глупо, потому что честность в этом мире, оказывается, работала как обезболивающее. — Твой труп, рядом с её трупом. Вместо этого нашла тебя, живого, без сознания, с твоим... — она посмотрела на Жумбика, лежащего рядом со мной. — С твоей тварью рядом. Она лежала на тебе и закрывала собой. Я не стала трогать.

Взгляд упал на Жумбика. Он лежал мутным пятном на земле, три свечения пульсировали слабо, и тёмное пятно внутри, там, где был фиолетовый, выглядело как рана, которая не затянется.

— Он спас мне жизнь, — сказал я, позволив голосу дрогнуть. Это была правда, и правда иногда имеет право на дрожь. — Посмертный разряд вышел из пятна на груди кошки. Это была молния, и Жумбик принял все на себя, и от удара потерял... — я замялся, подбирая слова, которые имели бы смысл для человека, не связанного с моей системой. — Потерял часть себя.

Ариэлла кивнула, и я прочитал в этом кивке понимание, неполное, рабочее, достаточное. Магичка. Она знала, что значит «потерять часть себя» на языке Эхо.

Котёнок на моих коленях мяукнул, выгнул спину, потянулся. От потяжки крошечные когти прошли сквозь штанину, кольнули кожу десятью иголочками, я дёрнул ногой.

— Папа, — тихо булькнул Жумбик с земли. Звук слабый, мокрый, через силу, и от этого «папа» у меня сжалось в груди, горло стиснуло. Я протянул руку и положил ладонь на его поверхность.

Холодный. Жумбик был холодным, впервые с того момента, как сожрал огненную белку, и под ладонью пульсировала вибрация, рваная, неровная, как пульс с перебоями, и оранжевое свечение внутри него мигнуло при моём прикосновении, тускло, устало.