Арон Родович – Я системная заплатка Эхо II (страница 1)

Арон Родович

Я системная заплатка Эхо II

Глава

Название:Я системная заплатка Эхо II

Автор(-ы):Арон Родович

Глава 1

Мокрое и шершавое прошлось по моему лицу, от подбородка до лба, и оставило дорожку, горячую, влажную, пахнущую чем-то кислым, звериным, от чего ноздри обожгло и я дёрнул головой.

— Эхона, отвали, — просипел я. Голос вышел таким, будто кто-то прогнал его через наждачку, тёрку и ещё раз через наждачку. Горло горело. Язык распух, занимал весь рот, на нём стоял привкус меди и чего-то горелого, как будто я жевал провода.

Шершавое прошлось по лицу снова, зацепив нос. Я чихнул, и от чихания грудную клетку прострелило болью, острой, электрической, пробежавшей от рёбер к позвоночнику и обратно. Согнулся, хрипнул, открыл глаза.

Рыжее. Прямо перед моим лицом, в десяти сантиметрах, рыжее, мохнатое, с полосками потемнее, и два глаза, круглых, голубых, ярких-ярких-ярких, как небо, которое я видел над Серыми землями в первый раз. И эти глаза смотрели на меня с выражением, которое мой мозг, ещё плавающий в тумане, перевёл мгновенно: «Ты живой? Ты тёплый. Ты вкусно пахнешь. Можно ещё лизнуть?»

Котёнок.

Рыжий, пушистый, с круглыми ушками и мордочкой, которая была копией Искражор в миниатюре, только мягче, спокойнее, с глазами, в которых плескалось детское любопытство вместо жёлтого огня. Голубые глаза, круглые, мультяшные, с вертикальными зрачками, которые расширились при виде моего открытого взгляда. Размером с крупного домашнего кота, с мягкой шерстью, которая стояла дыбом на загривке, и усами, торчащими в стороны, и от этих усов по моей щеке тянулась мокрая полоса.

Он сидел у меня на груди. Передние лапы упирались мне в ключицу, когти, маленькие, полупрозрачные, цеплялись за ткань футболки, и от его веса грудная клетка ныла, тупо, ровно, словно кто-то положил на неё мешок с песком.

Котёнок лизнул меня в нос. Язык был шершавым, горячим, и от прикосновения по коже прошла волна мурашек, мелких, колючих, как статика, только мягче, теплее. От этой статики пальцы на руках дёрнулись. Я почувствовал руки, они были, и это было хорошо, ведь последнее, что я помнил, это разряд, белый, ветвистый, и после него могло не быть ничего.

— Фу, нельзя... — начал я, закашлявшись. Кашель выворачивал грудь наизнанку, каждый спазм прошивал рёбра. Котенок на груди вздрогнул, прижал уши, но не спрыгнул, вцепился когтями крепче, и от этого хватка ткнулась мне в кожу сквозь ткань, маленькими иголочками, десять штук.

Я откашлялся. Привкус крови на языке, и ещё чего-то, металлического, электрического. А чего я ожидал? Тело лежало на земле, спина на чём-то твёрдом, бугристом, и я чувствовал каждый камешек, каждый корень, каждую складку земли под собой, словно кожу содрали и положили голыми нервами на гравий.

Всё болело. Мышцы, которые ещё час назад слушались, превратились в верёвки, перекрученные, стянутые, и каждое движение отзывалось тянущей болью, от пальцев ног до затылка. Грудь горела, и в этой боли было что-то знакомое, далёкое, как эхо разряда, который прошёл через моё тело и оставил след, тёплый, пульсирующий, похожий на ожог.

Я повернул голову, медленно. Шея хрустнула, позвонки щёлкнули один за другим, от хруста по затылку растеклось тепло, тупое, тяжёлое. Глаза привыкали к свету, мир вокруг собирался по кусочкам, как пазл, который кто-то высыпал на стол. Я проморгался.

Тело Искражор лежало в пяти метрах от меня. Огромное, рыжее, с погасшими полосками и кинжалом, торчащим из левого глаза. Бабочки продолжали кружиться над уже мертвым телом, десятки золотистых крыльев, и их мерцание в полусумерках леса выглядело как похоронные свечи, расставленные вокруг алтаря, который никто не просил.

Второй котёнок лежал у материнского живота, свернувшись клубком. Не двигался. Тишина от него шла плотная, глухая, и я не сразу понял, жив он или нет. Потом увидел, как бок чуть шевельнулся, выдохнул, и от собственного выдоха снова стрельнуло в рёбрах.

Жумбик?

Я скосил глаза влево, и увидел его, и от того, что увидел, горло сжалось.

Он лежал рядом со мной, на земле, бесформенной кляксой. Голубое тело его было тусклым, мутным, как стакан с водой, в который бросили горсть пепла. Поверхность, обычно гладкая, упругая, шла морщинами, мелкими, частыми, как кожа на пальцах после долгой ванны. Три свечения внутри пульсировали, медленно, с перебоями, голубой, оранжевый, зелёный, и между ними, там, где раньше горел фиолетовый, зияла пустота, тёмное пятно в глубине, как дыра в стене, через которую дует.

Фиолетовый сгорел. Тьма Настасьи, которую он впитал, которая делала его сильнее, опаснее, которая была четвёртым свечением из четырёх, ушла на то, чтобы поглотить разряд мёртвой кошки и не дать ему убить меня.

— Жумбик, — позвал я, и голос треснул на середине слова.

Точки-глаза, тусклые, еле различимые, повернулись ко мне. Медленно, с усилием, и в них не было привычной живости, привычного блеска, привычного «папа, кого жрать?» В них была усталость, узнаваемая: я видел такую же в глазах Искражор за минуту до того, как воткнул ей кинжал в глаз.

— Па... — выдавил Жумбик. Звук оборвался, мокрый, булькающий. Поверхность пошла рябью от усилия, свечения внутри мигнули, стабилизировались. Он просто лежал, дышал, если слаймы дышат. От этого зрелища у меня защипало в глазах. Он был моим, он спас мне жизнь, и я не мог ему помочь ничем.

Котёнок на моей груди мяукнул. Тонко, требовательно, ткнувшись мордочкой мне в подбородок, лизнул снова. Шершавый язык вернул меня, собрал, переключил мозг с режима «умираю» на режим «инвентаризация».

Пальцы, десять штук, шевелятся. Руки, две, на месте, перчатки на них, тёмно-коричневые, подогнанные системой. Ноги, две, чувствую, тяжёлые, но двигаются. Голова на плечах, и внутри неё что-то работает, пусть со скрипом. Футболка на плечах, порванная, с подпалинами. Кинжал в глазу кошки, надо забрать.

— Эхона, — позвал я мысленно.

Тишина в ответ. Длинная, пустая.

— Эхона!

Молчание, и от этого молчания по позвоночнику прошёл холод. Она никогда не молчала, всегда отвечала, подкалывала, комментировала. Её тишина была такой же неестественной, как тишина в серверной, когда вырубается питание.

— Эхо...

— Тут я, — раздался голос, и я выдохнул, и от выдоха рёбра снова взвыли. — Тут. Не ори. У меня голова раскалывается.

«У тебя нет головы. Ты системный спутник.»

— У меня есть всё, что я решу иметь, и прямо сейчас у меня есть головная боль, которая может посоревноваться с твоей. Разряд прошёл через Жумбика, через тебя, и через нашу связь зацепил меня. Я последние... сколько я была в отключке? Неважно. Я перезагружалась. Как компьютер после синего экрана, если тебе так понятнее.

Она появилась рядом, и я скосил глаза, чтобы увидеть её, и замер.

Костюм кровавой смерти исчез. Коса исчезла. Вместо этого на Эхоне был белый халат, короткий, выше колена, с красным крестом на нагрудном кармане. Белая шапочка с тем же крестом, белые чулки, туфли на каблуке. В правой руке она держала шприц, огромный, размером с её предплечье, с иглой, которая блестела на свету и выглядела так, будто ею можно было проткнуть бронетранспортёр.

— Что за... — начал я вслух.

— Медсестра, — сказала Эхона, поправив шапочку, и улыбнулась, и улыбка эта была такой, от которой пациенты бегут из больницы через окно, с капельницей и в одном тапке. — Ты ранен, я лечу. Антураж соответствует.

— Ты не можешь лечить. У тебя нет навыка лечения.

— Зато у меня есть навык морального давления и шприц размером с багет. Лежи смирно, пациент.

— Убери эту дрянь от меня.

— Я ещё даже не начала, — промурлыкала она, покрутив шприц в пальцах. Игла блеснула. Из всех способов умереть в этом мире, смерть от гигантского шприца в руках рыжей садистки в костюме медсестры была бы самой нелепой, а значит самой вероятной, учитывая мою удачу.

— Ладно, — сказал я вслух, попытался сесть. Мышцы живота отозвались такой болью, что я упал обратно, зашипев сквозь зубы. Котёнок на груди подпрыгнул от моего движения, мяукнул возмущённо и вцепился когтями крепче. — Ладно. Докладывай. Что произошло, пока я валялся. Уровень. Скажи мне мой уровень.

— Леон...

— Уровень, Эхона. Ну? Пятидесятый? Хотя бы тридцатый? Я убил кошку двенадцатого ранга. Двенадцатого. Это сто двадцать пятый уровень. Мне должно было прийти столько опыта, что у системы калькулятор бы задымился. Ну? Какой у меня уровень?

Эхона посмотрела на меня, и лицо у неё изменилось, улыбка медсестры-садистки сползла, и на её месте осталось что-то, от чего меня продрало морозом раньше, чем она открыла рот.

— Нулевой, — сказала она.

Тишина. Котёнок на груди лизнул мне подбородок. Бабочка села мне на колено, крылья мерцали янтарём.

— Повтори, — попросил я, и голос звучал ровно, спокойно, и от этого спокойствия мне самому стало страшно, ведь ровный голос в такой ситуации означал, что мозг ещё не обработал информацию и работает на автопилоте.

— Нулевой. Путь Силы ноль. Путь Магии ноль. Общий уровень ноль. Опыт... — она замялась. — Три десятых по Силе, одна десятая по Магии. Как было. Ничего не изменилось.

Я лежал на спине, рыжий пушистый ком на моей грудной клетке мурчал, мёртвая кошка размером с микроавтобус лежала в пяти метрах с моим кинжалом в глазу, и я только что узнал, что убийство существа сто двадцать пятого уровня не принесло мне ни единицы опыта.