Арон Родович – Вязьмин. Детектив-призыватель (страница 3)

Обвинение ударило точно: молодая память отозвалась кислым стыдом. Аркадий давал Льву деньги на дополнительные занятия по призыву; весь курс видел, как последний Вязьмин собирал рубли на родового ворона. Смольцева не искала эту связь после крика. Она принесла обвинение с собой готовым.

— Долг погашен две недели назад вместе с процентами. Расписка лежит в моей комнате. Магистр Тропинин видел расчёт и подтвердит, почему испытание назначили на сегодня: слабый Реестр иногда держит вызов дольше обычного. Задержка экзамена объясняется магией рода, а не удобным временем для убийства кредитора.

— Это подтвердит следствие, если расписка существует.

— Пусть подтверждает быстро. До его приезда я буду полезен, а удобным подозреваемым успею побыть после.

Седой магистр Тропинин уже пробирался к ширме между застывшими студентами. Увидев лицо Аркадия, он замедлил шаг, будто ещё мог отложить последнюю секунду незнания. Потом опустился на колено, посветил в зрачок карманным фонариком и выпрямился с трудом, дважды задев оправу прежде, чем поправил очки.

— Аркадий, — произнёс он одними губами. — Пятый курс. Менталистика. Я видел расчёт Вязьмина. Гурьев получил всё до последнего рубля.

Смольцева приняла подтверждение коротким наклоном головы, будто услышала не неудобный факт, а ожидаемую формальность.

— Лидия Павловна, — я обратился к ассистентке, которая всё ещё прижимала к груди коробку с бланками. — Перчатки, бумажные пакеты и телефон с камерой. Футляр, записку и билет Дениса упакуйте отдельно. Не в пластик: конденсат съест то, что осталось на бумаге. След от моего сапога снимите до того, как я сдвинусь.

Лидия посмотрела на декана. Смольцева выдержала паузу достаточно долгую, чтобы все заметили, кто здесь решает, и кивнула.

Ассистентка поставила коробку, достала из нижнего ящика пакеты и натянула перчатки. Руки у неё дрожали, бумажный клапан дважды выскользнул из ладоней. Тропинин молча взял у неё телефон и присел к следу. Он не хвалил меня и не спорил; просто снял сапог рядом с серой полосой с трёх углов, и это подтверждение весило больше слов.

За нашими спинами Денис повторял конвойному одно и то же:

— Я лица не видел. Только край сапога из-за складки. Подумал, кто-то из комиссии сидит. Я поэтому и не полез туда.

— Удобное уточнение, — заметила Смольцева, не оборачиваясь к нему.

— Проверяемое, — сказал я. — Зарядное гнездо Ключа пишет резервную копию каждые пятнадцать минут. Поднимите время, когда футляр вынули из зарядки, и сравните с входом Дениса в зал.

Лидия Павловна подняла голову от пакета.

— Основной журнал могли стереть.

Она осеклась под взглядом декана, но сказанное уже услышали и я, и ректор, и ближайшие студенты.

— Основной могли, резервную копию — нет, — закончил я за неё. — Спасибо, Лидия Павловна. Теперь у следствия есть первая твёрдая точка времени.

Ассистентка порозовела, затем расправила бумажный пакет, положила рядом телефон и сама включила диктофон. Назвала дату, время, зал, имена присутствующих и каждое из трёх изымаемых доказательств. На третьем пункте голос перестал дрожать.

Ректор Игнашевич выбрался из-за опрокинутого кресла. Его высокий воротник съехал набок, но поправлять одежду при мёртвом студенте он не решился и от этого выглядел человеком, которого собственная должность застала врасплох.

— Экзамен переносится, — объявил он, сначала комиссии, потом уже залу. — Городская следственная группа и медики вызваны. Выпускников выводить по рядам, каждого фиксировать поимённо. Барон Вязьмин…

— Прежде чем вы назовёте мой статус, разрешите закончить с его. — Я указал на Дениса. — Он получил закрытый футляр: ладони чистые, на плече чужой хват. Аркадий умер в другом месте, а человек за ширмой направил первокурсника прямо к телу. Кто сейчас назовёт Дениса убийцей, тот поможет настоящему убийце закрыть подставу.

Слова дошли до дальнего ряда не сразу. Шёпот прокатился сверху вниз, несколько человек привстали, чтобы увидеть Дениса. Конвойный посмотрел на его тонкую шею, на слишком широкий форменный воротник и переставил ладонь с заломанного локтя на плечо. Держать не перестал, но причинять боль больше не пытался.

— Какая предусмотрительность, барон, — Смольцева подошла к краю ширмы. — Вы будто заранее готовились защищать простолюдина от Академии.

— Подставы одинаково устроены при любом титуле. Сперва выбирают того, кому никто не поверит, потом торопят остальных произнести приговор вслух. В прошлый раз выбрали инженера. Сегодня — голодного первокурсника.

Она задержала взгляд на моём лице, словно услышала в последней фразе больше, чем мог знать Лев Вязьмин.

— Вы торгуетесь над телом мёртвого студента?

— Над телом не торгуются. — Я посмотрел на обожжённые пальцы Аркадия. — Работу делают так, чтобы следующего тела не появилось. Счёт выставляют живым, если они сами приходят за помощью.

В первом ряду кто-то негромко сказал: «Правильно». Смольцева услышала. Лицо осталось спокойным, но рука на краю ширмы сжалась сильнее и смяла ткань, которой она до этого не касалась.

У боковой двери поднялся шум. Ярослав Оболенский передал ручку конвойному и направился ко мне с решительностью человека, привыкшего, что перед его фамилией двери открываются сами.

— Лев, что здесь происходит? Я поговорю с ректором.

— Происходит убийство. Останься у двери и смотри, кто пытается выйти.

Ярослав стянул одну перчатку и протянул руку, собираясь взять меня за плечо.

— Я княжеского рода. Меня никто не посмеет обвинить в давлении. Пойдём, пока они не сделали из тебя удобного покойнику должника.

— Именно поэтому ты останешься там. — Я понизил голос, но в замершем зале всё равно слышали каждое слово. — Завтра напишут, что дом Оболенских давил на комиссию ради нищего барона. Убийство превратится в войну родов, а следы утонут в чужой гордости. Мне нужен свидетель у выхода, Ярослав, а не князь над ректором.

— Межродовой конфликт, — сквозь зубы поправил он.

Рука всё ещё была протянута. Он мог увести меня одним словом, мог публично встать рядом — и сделать хуже именно потому, что хотел помочь. Ярослав понял это не сразу. Потом снова натянул перчатку, расправляя каждый палец до идеальной складки.

— Хорошо. Но если кто-нибудь тронет тебя раньше городских, я забуду твой совет.

— Тогда стой ближе и запоминай лица.

Он вернулся к боковой двери. Половина курса увидела, как княжич оставил приятеля у тела. Зато у меня появился свидетель, которому не придётся оправдываться перед Советом Родов за давление на Академию.

Ректор дождался, пока Ярослав займёт место, и только тогда продолжил:

— Именем Академии барон Лев Вязьмин задерживается до выяснения обстоятельств. Денис Леонтьев остаётся отдельно в статусе свидетеля.

Одиннадцать дней до банковского взыскания. Один незаконченный экзамен до сыскной лицензии. Теперь экзамен перенесли, возле имени Льва Вязьмина вместо допуска появился статус задержанного, а первое дело моей второй жизни началось с трупа человека, которому это тело недавно вернуло долг.

Два конвойных подошли ближе. Тот, что повыше, держал тонкий пластиковый фиксатор и старательно смотрел не на тело, а на мои руки.

— Барон, протяните запястья, пожалуйста.

Фыр встал между нами, выгнул спину и показал конвойному неожиданно серьёзные зубы.

— Кусать? — деловито уточнил он.

— Нет. Он делает свою работу.

— Тогда я могу кусать работу. Она пахнет потом и плохим решением.

— Пирог, Фыр. Вспомни о пироге и отойди.

Барсук нехотя убрался к моему сапогу, но загривок не опустил. Я сам протянул руки ладонями вверх. Конвойный затянул фиксатор осторожнее, чем собирался минуту назад, проверил, проходит ли под лентой палец, и встал между мной и Денисом лицом к рядам.

Смольцева прислушалась к шёпоту в амфитеатре и коротко кивнула.

— Уведите Вязьмина. Свидетеля — отдельно. До прибытия городской группы разговаривать им не позволять.

Пластиковая лента холодила запястья куда слабее стальных наручников из прежней жизни, но ощущение было тем же: кто-то решил, где я проведу следующий час, и оставил мне только способ держать спину.

Ярослав стоял у боковой двери, обе перчатки сидели без единой складки. Лишь большой палец правой руки медленно тёр шов на левой — его единственное публичное признание, что он хочет сейчас нарушить половину академических правил.

Денис поймал мой взгляд через весь зал. Губы беззвучно сложились в «спасибо».

— Благодарить будешь, когда тебя отпустят, — сказал я достаточно громко, чтобы услышал конвой. — Пока запоминай, кто первым спросит, сколько тебе заплатили, хотя записку ещё не читал.

Фыр пошёл рядом с моим сапогом. Он не отставал ни на шаг, будто Академия имела право увести призывателя, но фамильяра в соглашение не включили.

— Обещанный пирог откладывается, — сообщил он с суровой деловитостью зверя, для которого убийство человека и задержка ужина были двумя разными, но одинаково требующими наказания преступлениями.

— Откладывается.

— Зато ты больше не скучный. Это хуже, но терпимо.

Меня повели к главному выходу мимо рядов застывших однокурсников, мелового круга с отпечатками когтей и опрокинутого кресла ректора. У высокой двери нас на миг остановила Лидия Павловна: она торопливо протянула конвойному бумагу, перепутала листы, выронила один и сама подняла его за чистый край. Пока взрослые люди решали, какой бланк нужен для задержанного барона, я успел увидеть, как Тропинин закрывает лицо Аркадия серой тканью, а Смольцева наблюдает не за телом — за теми, кто смотрит на неё.