Арон Родович – Вязьмин. Детектив-призыватель (страница 2)
— Пустой желудок исправим после экзамена, — тихо ответил я барсуку.
— Мясным пирогом. Я не нанимался спасать великий род на каше.
Магистр Долгих следил за мной поверх раскрытой ведомости. Против имени «Лев Вязьмин» уже сохло аккуратное «отклонение», а после моего разговора с пустотой перо легло к бумаге снова.
— Потрудитесь прокомментировать результат родового призыва, барон.
— Род Вязьминых расширил список традиций. — Я присел рядом с Фыром, провёл рукой над его спиной и отдёрнул её прежде, чем он успел проверить добычу на вкус. Молодое колено хрустнуло под непривычным углом; тело напоминало о себе не болью, а избытком силы. — Отныне фамильяр выбирается по компетенции, а не по перьям.
— Компетенция, — возмутился Фыр. — Ты призвал меня в зал, где сто человек пахнут страхом, трое — чернилами, один мертвецом, а пирогом не пахнет никто.
Слово ударило раньше смысла.
— Кто пахнет мертвецом?
Фыр повернул голову к составной ширме за моей спиной, но ответить не успел. Из служебного прохода между её секциями вылетел тощий парень в форменном сюртуке, явно перешитом с чужого плеча. Он зацепил локтем ткань; за ширмой грохнул опрокинутый стул. В правом кулаке блеснул узкий серебристый футляр с гербом Академии.
— Держите его! — Ректор Игнашевич вскочил так резко, что кресло опрокинулось ему под ноги.
Двое конвойных бросились от стены наперерез. Парень метнулся между рядами, поскользнулся на вощёном паркете и на один удар сердца потерял равновесие. Этого хватило. Я поймал его выше кисти, второй рукой перехватил локоть и развернул спиной к себе, не позволяя рвануть к открытому окну.
— Не бейся, только хуже сделаешь. Вдохни и поставь обе ноги на пол.
— Я не крал! — Он ударил затылком мне в подбородок, дёрнулся всем телом и невольно раскрыл кулак, выставив футляр перед сотней свидетелей. — Мне велели отнести, я уже возвращал! Я не открывал его!
Один конвойный ухватил парня за свободную руку и потянул локоть вверх. Я перехватил конвойного за предплечье.
— Так вы получите вывих и испорченное показание. Держите плечо, не кисть.
— Кто вы такой, чтобы указывать конвою?
— Человек, который первым посмотрел на руки.
Я поднял кисти задержанного к свету. Кожа была гладкой и чистой: ни серебристого блеска индикаторной пыли, которая въедалась в каждого, кто лез в зарядное гнездо Ключа, ни ссадин от тугой защёлки. Зато на левом плече форменная ткань смялась четырьмя глубокими полосами, а с обратной стороны проступал отдельный тёмный след.
Пожар, кабинет Уварова, хватка Косого поверх Лериного рукава — всё это ещё жило в моих мышцах. Теперь память наконец отдала долг.
— Его долго держали за плечо, — сказал я. — Потом сунули уже закрытый футляр. Он не открывал гнездо сам.
Конвойный ослабил нажим, но руки не убрал. Фыр протиснулся между его сапогами, бесцеремонно боднул носом полу сюртука и втянул воздух так глубоко, что бока раздались.
— Дешёвое мыло, страх и чужой пот, — сообщил барсук. — Чужой злой. Этот больше пахнет голодом. И чем-то сладким из кармана.
— Там ничего нет! — парень попытался отодвинуться от морды.
— Имя, — я повернул его лицом к себе, не выпуская локтя. — Полностью и так, чтобы слышал ректор.
— Денис Леонтьев, первый курс. Пустите, пожалуйста. Я правда не крал.
— Денис, медленно достань всё из внутренних карманов. Сам. Никому не передавай, клади на пол перед собой.
Он полез за пазуху дрожащей рукой. Сначала достал билет на утренний трамвай, затем дешёвую карамель в прозрачной обёртке — Фыр оскорблённо отвернулся, — и наконец смятый тетрадный листок. На сгибе темнело пятно красного сургуча; такая же крошка зацепилась за нитку на правой манжете.
— Читай, — сказал я.
Денис развернул бумагу. Лист шуршал громче, чем шептались ближайшие ряды.
— «Отнеси футляр за дальнюю ширму, оставь на столике, никто не заметит. Долг по практике закрыт». Утром записка лежала в шкафчике вместе с деньгами. Я отнёс футляр, услышал за ширмой шум, испугался и забрал обратно. Я хотел вернуть, честное слово.
— Ярослав, боковой выход!
Высокий студент у крайнего ряда среагировал прежде, чем остальные поняли приказ. Перешагнул через скамью, оказался у створки и вцепился в латунную ручку. Кто-то с другой стороны нажал. Ярослав подался плечом, удержал дверь и посмотрел на меня через зал.
— Закрыто, Лев. Но там был человек.
— Не геройствуй. Стой сбоку от полотна и запоминай каждого, кто подойдёт.
Я передал локоть Дениса конвойному и повысил голос, обращаясь уже ко всему амфитеатру:
— Он назвал дальнюю ширму и столик до того, как мы увидели, что там спрятано. Значит, его привели сюда по готовому маршруту. Кожа чистая, футляр получен закрытым, на плече след удержания. Денис — свидетель, а не вор. Магистр Долгих, добавьте это к вашей ведомости. Компетенция действительно проверяется не только внутри круга.
Магистр оторвался от слова «отклонение». Перо повисло над бумагой; тяжёлая капля чернил вытянулась на кончике, но так и не упала.
За ширмой тонко вскрикнула женщина и сразу зажала себе рот. Зал ответил единым выдохом. Скамьи заскрипели, кто-то встал, кто-то ударил коленом по спинке впереди. Один студент машинально полез за телефоном и вытащил пустую руку: перед закрытым испытанием все аппараты сдали в номерные ячейки у входа. Камеры под потолком тоже молчали; возле рубильника горела красная табличка «ЗАПИСЬ ПРИОСТАНОВЛЕНА». Тот, кто спрятал тело, выбрал единственный час, когда сотня свидетелей не могла ничего снять.
Фыр прижал уши и оскалился на толпу.
— Все сидят, — рявкнул я раньше магистра. — Кто поднимется, затопчет следы.
— Никому не двигаться! — голос Долгих накрыл мой приказ и заставил дальние ряды замереть.
Я наклонился к конвойному, который всё ещё держал Дениса:
— Руки ему не вытирать, манжету не трогать. Держите отдельно от футляра.
И шагнул за ширму первым.
Аркадий Гурьев-Долгин, пятикурсник факультета менталистики, полусидел в узком простенке между батареей и сложенной секцией. Ноги вытянуты, затылок упирается в стену, веки приоткрыты; по роговице уже расползлась сухая муть. Пальцы правой руки обожжены до тёмной корки, будто он пытался удержать сорванный призыв. На белой манжете лежал серый налёт с пола, а на коленях налёта не было. Аркадия тащили за плечи, потом усадили здесь уже мёртвым.
Женщина, которая нашла тело, стояла у стены, прижимая кулак ко рту. В другой руке она держала поднос с экзаменационными жетонами; два жетона упали и продолжали покачиваться на ребре возле её туфли.
— Отойдите по собственным следам, — попросил я. — Медленно. Не наступайте на серую полосу.
— Он… он жив?
Я видел ответ на её лице и не стал добивать ложной надеждой. Фыр обошёл тело по дуге, втягивая запах у пола, затем остановился у правого рукава и чихнул.
— Умер не здесь, — сказал он мне в голову. — Кровь старая. От ткани идёт чужой холод, в ногах уже теряется.
— Насколько старая?
Барсук повернул ко мне полосатую морду.
— Я умею копать землю и чувствовать кровь. Если тебе нужны часы, призови часы.
— Не подсказывай Реестру, он и без того впечатлительный.
Я присел, чтобы рассмотреть две параллельные борозды на сером налёте. Под подошвой влажно скрипнуло. Край полосы расплылся на добрых полшага.
Собственная ошибка ударила горячее чужого замечания. Я поднялся, оставив ногу точно там, где она стояла, и сказал прежде, чем кто-нибудь успел увидеть сам:
— Я наступил в след волочения. Правый край у ширмы, длина смазанного участка — половина моего шага. Сначала сфотографируйте подошву и место, потом я отойду.
— Уже распоряжаетесь следствием, барон? — спросила декан Смольцева из-за моего плеча.
Она появилась бесшумно и остановилась за границей серого налёта, на расстоянии, с которого можно было рассмотреть тело и сохранить чистыми носки туфель. Чёрное платье сидело на ней без складки, волосы оставались уложены так, будто крик за ширмой прервал скучную лекцию, а не выпускной экзамен. Смольцева ни разу не спросила, жив ли Аркадий. Зато взгляд сразу нашёл мой сапог в испорченном следе.
— Сохраняю то, что через час понадобится настоящему следователю, — ответил я. — Если Академия предпочитает, могу отойти сейчас и позволить сотне студентов пройти здесь следом.
— Вы уже прошли. Собственным сапогом, если я верно вижу.
— Верно. Поэтому вы услышали об этом от меня раньше, чем спросили. Ошибка меняет один след. Умолчание портит всё дело.
Смольцева перевела взгляд на мои руки, на меловую пыль у локтя, на Фыра у тела. В её лице ничего не дрогнуло, зато голос стал мягче — именно настолько, чтобы ближайшие люди прислушались.
— Дерзко для человека с непогашенным долгом перед покойным.