Арон Родович – Вязьмин. Детектив-призыватель 2 (страница 3)

Фыр потянулся, спрыгнул с сиденья и направился к двери раньше нас.

«Ждать лучше с пирогом».

— Сначала доска.

«Тогда крыша была не самой плохо устроенной вещью сегодня».

Я вошёл следом. За дверью оставались ещё пять непроверенных семей, а в руках Бессонова уже лежало первое доказательство того, что деньги фонда могли исчезать не из таблицы, а между обещанной работой и мокрым домом.

В кладовой Бессонов разложил добытое по четырём отдельным опорам: согласие семьи, документы фонда, наблюдаемое состояние дома и запаховый маршрут Фыра. Я повторил путь от карточки до мокрого чердака, а инспектор каждый раз останавливал меня там, где вывод забегал дальше факта.

— Посетитель пил чай и касался папки, — произнёс он, снимая визитку с доски. — Это подтверждают хозяева и фамильяр. Подрядчик стоял во дворе — только слова хозяев. На чердаке видны работы Павла и купленные им материалы. Всё остальное проверяется отдельно.

— Отчёт называет четыре оказанные услуги. Дом показывает одну частичную, две не завершённые и одну пока только бумажную.

— Так и оставляем. Без слова «украдено» до счетов исполнителей.

Бирюк провёл карандашом две линии. Первая соединила фонд с карточкой семьи. Вторая остановилась у реестра подрядчиков, не дойдя ни до Смольцевой, ни до Аркадия.

— Ваша поездка изменила вопрос, — сказал он. — Не ответ. Четыре группы уже получили поправку, пятая проверяет исполнителей. Результаты придут не раньше, чем люди успеют войти, посмотреть и задать вопросы без подсказки.

Фыр положил подбородок на край стола.

«Люди медленные. Пирог остывает быстрее».

Бирюк снял карандаш с доски и положил поперёк незаконченной линии.

— На сегодня вы достаточно посмотрели на чужую крышу. Идите в столовую, пока ваш свидетель не начал добывать показания из дверей.

Барсук оказался у выхода раньше меня.

До столовой мы дошли почти бегом. В длинных окнах уже гасили свет один ряд за другим. Нина Матвеевна открыла служебную дверь на ширину плеча и сперва посмотрела на меня, затем опустила глаза к Фыру.

— Закрыто. Поварихи ушли, кассу сняла.

Глава 2

Барсук втянул живот, прижал уши и пошатнулся на лапах.

«Я умираю. Пусть женщина знает».

— У меня дело крайней срочности, — сообщил я. — Фамильяр угрожает вторым убийством и уже выбрал жертвой дверь.

— Артист, — Нина Матвеевна сказала это барсуку и исчезла внутри.

Вернулась с вчерашним мясным пирогом, поставила его на тарелке в печь и дождалась, пока начинка прогреется. Запах лука и мяса прошёл через щель. Фыр перестал умирать, поднялся на задние лапы и положил передние на косяк.

Нина Матвеевна завернула пирог в серую бумагу. Я потянулся за телефоном, но она хлопнула ладонью по стойке.

— Уберите. Утром всё равно списывать.

— Тогда запишите долг на род Вязьминых. У рода как раз освободилось место между банком и Академией.

— Я бухгалтер и сама решу, что дешевле: выбросить пирог или спасти дверь от барсука. Найдите убийцу — и будем в расчёте.

Обещать раскрытие за еду означало продать самую дешёвую ложь за весь день.

— Сделаю всё, что выдержат факты. Пирог всё равно верну — деньгами или новым пирогом.

Она посмотрела мне в лицо, приняла формулировку и закрыла дверь.

На ступенях Фыр вцепился зубами в бумагу, добрался до начинки и обжёг язык. Отпрянул, сердито зафыркал и через секунду снова напал на пирог с другого края.

«Он напал первым».

— Именно так и запишем. Самооборона от выпечки.

Телефон завибрировал. Хорь прислал новый слух: судебные расходы Гурьевых оказались выше обычного, а в прошлом году отцу помогало некое частное лицо. Имя приятель ещё не называл, документов не видел.

Я ответил: «Слух. До завтра не выясняй. Моё имя не называй». Затем подписал отдельным сообщением: «Деньги позже».

Почти сразу пришёл перевод — первый рубль за закрытое дело Хоря. В назначении Тимофей написал: «Сыскные услуги. Угроза отчисления».

Фыр доел горячую корку и посмотрел на экран через моё внимание.

«Теперь ты настоящий».

— Настоящий частный сыщик с одним рублём, чужим пирогом и лицензией, которой пока нет.

Над крышей общежития сделал круг Мом. Никакого условленного сигнала: ворон просто закончил доступную ему работу, увидел нас во дворе и ждал собственного ужина.

— Домой, — я кивнул в сторону общежития.

Фыр поднял морду, прислушался к чему-то под моей рубашкой и сел поперёк дороги.

«Сначала к сердитому человеку. В кармане бумага Дениса».

Записка лежала у груди второй день и успела стать слишком привычной для вещи, которую я не имел права носить. Соскоб сургуча сделал её уликой с повреждённым краем и моей фамилией в цепочке хранения.

— К Бессонову. Потом домой.

«Ты снова двигаешь еду».

— У тебя еда сейчас во рту.

Фыр ускорился, не принимая формального возражения.

Бессонов встретил нас у поста охраны. Нагрудная камера уже горела красным, на стойке лежал раскрытый бумажный конверт и чистый лист.

— Остановились на линии. Показывайте руки.

Я поднял ладони и развернул их к объективу. Инспектор назвал время, номер камеры и состояние прозрачного файла, затем позволил мне вынуть записку и опустить её на белую бумагу.

— Край сургуча повреждён мной при соскобе образца для Тропинина, — произнёс я для записи. — После получения держал во внутреннем кармане, посторонним не передавал. Нарушение цепочки хранения признаю.

— Записано. — Бессонов завернул лист, поставил номерную печать и убрал пакет в нагрудную сумку. — Теперь пойдём проверять вашу наглость ногами.

— У меня их накопилось несколько. Которая сегодня удостоилась проверки?

— Просьба сопоставить проходы перед экзаменом. Бирюк разрешил открыть журналы при мне. К терминалу не прикасаетесь, страницу не листаете, соседние фамилии не читаете.

Он провёл нас в архивный коридор. У турникета горел зелёный считыватель, в трёх шагах стояла стойка дежурного с толстой бумажной тетрадью. Над стойкой висел чёрный купол камеры; сбоку уходил узкий проход к пожарной двери.

Бессонов показал мне собственную карту, приложил её к считывателю и дождался щелчка замка.

— Время входа.

Я посмотрел на секунды.

— Двадцать ноль шесть и четырнадцать.

Инспектор прошёл от турникета к стойке обычным шагом, снял правую перчатку, нашёл чистую строку и расписался. Затем поднял голову.

— Теперь время.

— Двадцать ноль шесть и пятьдесят одна. Между электронной отметкой и подписью тридцать семь секунд.

— Обычный человек укладывается в минуту, даже если сначала снимает перчатку. — Бессонов положил линейку поверх тетради, закрыв соседние фамилии, и развернул страницу ко мне. — Вот так выглядит двойная фиксация одного входа.