Арон Родович – Сквозь метель 4 (страница 9)

– У нас будет цель. – Катя встала, подошла к нему, взяла за руку. – У меня будет работа, которая мне нравится. У тебя – твоя мастерская. Мы будем жить. Не будем загадывать, но возможно это наш шанс?

Они стояли у окна, обнявшись, и смотрели на этот рукотворный рай. В парке зажглись фонари, по аллеям гуляли парочки, где-то вдалеке играла тихая музыка. Красиво. Спокойно. Безопасно.

– Вадим, – сказала Катя тихо. – Я боюсь, что это кончится. Что завтра нас разбудят и скажут: «Произошла ошибка, вам придется покинуть комплекс».

– Не кончится. – Он прижал её крепче. – Не сейчас.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Но пока мы здесь – будем жить.

Она прижалась к нему всем телом, ища тепло и защиту.

– Ладно. Будем жить.

За окном искусственный вечер вступал в свои права. Огни становились ярче, небо темнело, зажигались звезды – тоже ненастоящие, светодиодные. Где-то в парке заиграла музыка – тихая, мелодичная, успокаивающая. Вадим смотрел на всё это великолепие и думал одно: мышеловка. Самая красивая, самая удобная мышеловка, какую он когда-либо видел. И сыр в ней был очень даже настоящим.

Он вспомнил слова Кузьмина: «Реабилитационный сектор. Оттуда не возвращаются». Интересно, сколько уже людей отправилось в этот сектор? И за что? За попытку узнать правду? За вопрос не по уставу? За то, что посмел усомниться в совершенстве этого мира?

Вентиляция гудела ровно, мерно, как сердце гигантского организма. Организма, который дышал за них, кормил их, поил и когда-нибудь, возможно, переварит.

– Вадим, – сонно пробормотала Катя. – Иди ложись. Завтра на работу.

– Иду.

Он лег, укрылся одеялом. Катя уже дышала ровно, провалившись в сон без сновидений.

Вадим лежал с открытыми глазами и слушал тишину. Вернее, гул вентиляции, далекие шаги в коридоре, приглушенный голос из динамика, объявляющий отбой. Все эти звуки сливались в один монотонный шум, который должен был успокаивать, но почему-то вызывал глухую тревогу.

Слишком тихо. Слишком правильно.

Завтра он пойдет в мастерскую. Будет точить детали, чинить механизмы, делать вид, что всё хорошо. А по ночам будет лежать и слушать, как дышит этот город. И ждать.

Чего? Он и сам не знал.

Может быть, того момента, когда он начнет понимать, что его беспокоит в этом идеальном комплексе.

Глава 5

Утром Катя проснулась сама – за полчаса до сигнала будильника, встроенного в настенный терминал. Тело, измученное месяцами хронического недосыпа и вечной тревоги, наконец-то позволило себе выключиться и восстановиться. Она лежала на спине, глядя в потолок с матово-белыми плитами звукоизоляции, и слушала тишину. Это была уютная тишина теплого и безопасного дома. Та, в которой было слышно, как тихо гудит вентиляция и как где-то далеко, этажом выше, слышны приглушенные шаги соседа, ушедшего на раннюю смену.

Рядом, чуть посапывая во сне, спал Вадим. Дышал ровно, глубоко, разомкнув губы – впервые за многие месяцы он спал по-настоящему, без кошмаров, без привычки вздрагивать и просыпаться от каждого шороха. Было видно, что ему было хорошо. Орион заткнул ту черную дыру в душе, которая раньше требовала постоянного контроля и ожидания опасности.

Она осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами кровати, откинула стеганое одеяло и встала. Босые ноги коснулись теплого пола с мелкой ребристой поверхностью – еще одно маленькое чудо этого места. В душевой, тесной пластиковой кабинке с идеальным напором горячей воды она позволила себе постоять дольше обычного, давая воде смыть не только остатки сна, но и ту невидимую корку въевшегося страха, что сопровождала их в последние годы. Пар окутывал ее, запотевал небольшое зеркальце, и она с наслаждением вдыхала влажный, горячий воздух, чувствуя, как расслабляются мышцы плеч и спины. И она снова подумала – какое же это блаженство, когда просто тепло и ты постоянно не дрожишь от холода, и вместо тишины слышишь только как стучат зубы.

Умывшись, она долго причесывалась перед зеркалом, рассматривая свое отражение сквозь медленно тающий налет пара. Лицо заметно посвежело, осунувшаяся бледность уступила место слабому, но здоровому румянцу. Глаза блестели. Три дня нормальной еды, тепла и, что важнее всего, отсутствия смертельной угрозы – и тело откликнулось с благодарной готовностью. Словно растение, которое наконец-то поставили на свет после долгого томления в темном подвале.

Одевшись в простую, но чистую одежду со склада – мягкие серые брюки и футболку с логотипом комплекса, – она затянула влажные еще волосы в тугой хвост и уже была готова к выходу, когда проснулся Вадим.

– Идешь? – спросил он хрипловатым со сна голосом, приподнимаясь на локте.

– Ага. Хочу прийти пораньше. Осмотреться, вникнуть, познакомиться с коллегами до начала работы. – Она говорила шепотом, словно боялась спугнуть эту хрупкую идиллию.

– Успеешь еще наработаться. – Он сладко зевнул, потянувшись так, что хрустнули суставы.

– Не могу. Меня тянет туда, – призналась она, присаживаясь на край кровати, чтобы завязать шнурки на ботинках. – Знаешь, такое чувство, будто это все сон. И если я не потороплюсь и не закреплю его явью, он просто исчезнет, растворится.

Вадим понимающе усмехнулся:

– Иди. Я потом подойду, к обеду. Найду тебя.

Она чмокнула его в колючую, небритую щеку, пахнущую сном и теплом, и выскользнула за дверь, которая мягко щелкнула магнитным замком.

Коридоры больше не казались чужим лабиринтом. Она уверенно нашла развилку, свернула на зеленую линию разметки, ведущую к столовой, а затем на синюю – к пассажирским лифтам. Под ногами приятно пружинило покрытие. Лифт, беззвучный и быстрый, прибыл почти мгновенно. Спустил на нужный уровень.

Здесь царила совсем иная атмосфера. Стены, крашенные светлой больничной краской, хранили на себе темные разводы. Воздух здесь был тяжелее, прохладнее, и в нем витал слабый, но навязчивый запах, который бывает только в операционных или лабораториях. Запах, от которого у непосвященных слегка сжимается желудок, а у посвященных – просыпается профессиональный аппетит.

Блок нашелся быстро. Массивная герметичная дверь с табличкой «Биологическая лаборатория. Посторонним вход воспрещен. Соблюдать чистоту!» выглядела внушительно, как вход в святая святых. Катя приложила карточку к считывателю – электроника довольно пискнула, дверь с шипением пневматики отошла в сторону, впуская ее в тамбур, где предстояло переобуться и надеть халат.

Внутри было… как дома. Или как в той, прошлой жизни, которая казалась теперь далеким, почти забытым сном.

Небольшое помещение, метров пятьдесят, было заставлено оборудованием под самую завязку. Вдоль стен теснились современные микроскопы с лазерной наводкой, центрифуги разных моделей, аккуратно урчащие термостаты, инкубаторы и массивный автоклав, от которого поднимался легкий парок и исходил запах нагретого металла. Стеллажи из нержавейки ломились от штативов с пробирками, колб всех мыслимых форм и размеров, чашек Петри, сложенных идеальными стопками, и коробок с реактивами, на которых чья-то заботливая рука вывела несмываемым маркером даты вскрытия. В углу, подсвеченный изнутри неоновым светом, гудел вытяжной шкаф, где поблескивала сложная стеклянная аппаратура – перегонные кубы и холодильники для дистилляции. На стенах висели графики, испещренные разноцветными линиями, схемы циркуляции веществ в замкнутой системе и глянцевые фотографии микроорганизмов под огромным увеличением – чудовищные и прекрасные одновременно, похожие на инопланетные пейзажи. Вид завораживал, и снова поймала себя на мысли что ей это очень нравится и все время, которое они провели в метро и котельной было лишь плохим страшным сном.

За одним из столов, заваленным бумажными распечатками, сидела женщина. Лет сорока с небольшим, в очках с толстыми линзами, увеличивающими глаза, и в белом халате, накинутом поверх обычной одежды. Худая, почти аскетичная, с сероватым, нездоровым цветом лица, выдающим время жизни без солнца, но с живыми, цепкими и внимательными глазами. Увидев Катю, она коротко кивнула, не прерывая записи.

– Снегирева? – спросила она тихо, почти шепотом. В этом помещении, наполненном миллионами невидимых, но живых культур, говорить громко казалось кощунством, нарушением тишины храма науки.

– Да.

– Я Нина Борисовна. Идите, переодевайтесь. Халаты в том шкафу, чистые. Обувь сменная там же. – Голос ее был сух и монотонен, словно она экономила силы на каждое слово.

Катя нашла шкаф, взяла халат – накрахмаленный, хрустящий, явно только из стирки, пахнущий чистотой. Переобулась в легкие тканевые тапочки. Подошла к Нине, чувствуя привычную рабочую собранность и легкое волнение новичка перед матёрым профессионалом.

– Что делать?

– Сначала покажу хозяйство. Потом работу дам. Смотрите и запоминайте. Переспрашивать можно, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Нина встала, подошла к стеллажу с пробирками. Взяла одну, осторожно, как величайшую драгоценность, словно та была сделана из тончайшего хрусталя, протянула Кате:

– Водоросли. Штамм хлореллы, оптимизированный для замкнутых систем. Наш основной источник кислорода и часть пищевой цепочки для дафний. Наша задача – следить за их здоровьем, плотностью популяции, отсутствием мутаций и бактериального заражения. Если эти ребята загнутся, мы все начнем задыхаться уже через неделю. И никакие генераторы не помогут.