Арон Родович – Сквозь метель 4 (страница 11)

– Там сейчас только холод, – мягко, но твердо повторила Катя. – И пустота. И смерть. Здесь лучше, как в раю. Поверьте мне. Вы ничего не потеряли.

– Наверное. – Аня улыбнулась, словно освобождаясь от наваждения. – Я, кстати, в швейном цехе работаю, форму шьем и белье. Работа не пыльная, но скучная.

– Понятно, а я в лаборатории, биолог.

– Понятно. Если что – обращайтесь. Я в пятом блоке живу, комната 512. У нас там девчонки веселые, можем в карты вечером перекинуться, в «дурака» или в «тысячу». Отвлечетесь от мыслей.

Они еще немного поболтали о пустяках. Потом Аня ушла, помахав на прощание рукой, а Катя допила компот и, чувствуя приятную сытость, отправилась обратно в свою лабораторию.

Остаток дня пролетел как одно мгновение. В пять часов, когда внутреннее освещение слегка изменило спектр, имитируя наступление вечера, Нина, не поднимая головы от записей, сказала:

– Всё, на сегодня хватит. Завтра продолжите. Можете идти.

Катя сняла халат, повесила, попрощалась с Ниной, которая лишь кивнула в ответ, и вышла в прохладный, гулкий коридор.

В коридоре она остановилась. Прислонилась спиной к прохладной стене, покрытой ребристой плиткой, закрыла глаза. Глубоко вздохнула, чувствуя, как от перенапряжения и счастья слегка дрожат руки.

– Господи, – прошептала она одними губами, обращаясь к кому-то невидимому. – Спасибо тебе. Спасибо за все это.

Постояла так минуту, приходя в себя. Потом пошла к лифту, машинально улыбаясь проходящим мимо людям, которые казались ей теперь не чужими, а частью одного большого организма.

В комнате уже был Вадим. Сидел за маленьким столом в свете настольной лампы и что-то сосредоточенно чертил карандашом на листе миллиметровки – сложную схему, судя по линиям и обозначениям, электрическую. Увидел Катю, отложил карандаш, повернулся к ней, устало потирая переносицу.

– Ну как на работе? – спросил он, внимательно вглядываясь в ее лицо, пытаясь угадать настроение.

– Господи, это просто какое-то счастье. Как будто и не было всей этой катастрофы. – Она села на койку, с наслаждением стянула ботинки и откинулась на подушку, глядя в потолок. – Очень хорошо, Вадим. Ты даже не представляешь.

– Рассказывай.

– Лаборатория. Настоящая, как в лучшие годы. Оборудование – микроскопы с лазерной наводкой и цифровыми камерами, центрифуги-рефрижераторы, реактивы высшей очистки! – Она говорила быстро, захлебываясь словами, словно боялась, что видение исчезнет. – Коллега – Нина Борисовна, молчунья, сухарь, но, видно сразу, профи высочайшего класса. Работа – водоросли, растения, почва, микробиология замкнутых циклов. Отвечаем за всю биосферу комплекса. – Она перевела дух. – Я сегодня пробирки мыла. Обычные стеклянные пробирки из-под хлореллы. И улыбалась. Просто стояла над раковиной, в резиновых перчатках, и улыбалась, как дурочка.

Вадим усмехнулся уголком губ, покачал головой:

– Я тоже сегодня улыбался. Когда генератор старый починил. Резервный дизель на третьем уровне, в машинном зале. Он у них неделю не заводился, электрики голову ломали, схемы смотрели. А я с ним минут сорок провозился, прочистил форсунки, отрегулировал подачу топлива – и он завелся. Ровно так заурчал, как кот сытый после обеда. Мужики из бригады смотрели на меня как на бога.

– Даже не знаю, я так давно не была так счастлива! – Катя вскочила, подошла к нему, села на второй стул, придвинувшись вплотную. – Мы вернулись к жизни. К нормальной человеческой жизни. Работа, дом, еда. Люди вокруг. Обычные люди, с обычными проблемами.

– Похоже на то. – Он обнял ее за плечи, притягивая к себе, чувствуя тепло ее тела.

– Ты всё еще думаешь про свою мышеловку?

Вадим помолчал, глядя в стену, за которой в искусственном небе догорал запрограммированный закат.

– Думаю. – Он вздохнул, и в этом вздохе смешались усталость и облегчение. – Но меньше. Чувство опасности притупилось. Как будто старую рану перестало дергать к непогоде. Но привычка ждать подвоха – она въедается глубоко. А может просто паранойя выработанная за эти месяцы в холоде и безнадежности.

– Вот и хорошо. – Катя положила голову ему на плечо, вдыхая знакомый запах пота, машинного масла и еще чего-то родного. – Не надо всё время искать подвох. Иногда сыр в мышеловке бывает просто сыром.

– Бывает, – тихо согласился он и поцеловал её в макушку.

Они сидели так какое-то время, глядя на стену, за которой угасал свет. Оранжевое свечение светодиодного солнца медленно меркло, уступая место глубокому синему цвету ночи.

Глава 6

После ужина, они переоделись в более легкую одежду – Катя надела спортивные штаны и кофту с длинным рукавом, Вадим – простые брюки и мягкий свитер – и вышли гулять.

Катя настояла. Сказала, что если они не пойдут в парк сейчас, в первый же свободный вечер, то она не простит ему это никогда. Или потом они не пойдут вообще никогда – замотаются, привыкнут, начнут находить отговорки и в итоге так и проживут всю жизнь в коридорах и комнатах, не видя той красоты, ради которой, возможно, всё это и затевалось. Вадим спорить не стал. Ему тоже не терпелось увидеть этот подземный город вблизи, пройтись по его аллеям, вдохнуть воздух, пахнущий не машинным маслом и пылью, как в мастерской, а чем-то иным, живым, почти забытым.

Серёга из ремонтной бригады подробно объяснил накануне, как пройти. Седьмой блок, лестница вниз на один пролет, через стеклянную гермодверь, турникет – и сразу центральная аллея. Минута, от силы две.

Так и вышло. Они спустились по бетонным ступеням с резиновыми накладками, глушащими шаги, прошли через тяжелую стеклянную дверь с пневматическим доводчиком, который мягко зашипел за спиной, приложили карточки к турникету, и…

Вадим остановился как вкопанный, пораженный открывшимся зрелищем до глубины души.

Вблизи это выглядело в сто раз сильнее, чем со смотровой площадки. Настоящий городской парк, перенесенный под землю целиком, жил своей неторопливой вечерней жизнью. Центральная аллея – широкая, метров двадцать, вымощенная аккуратной тротуарной плиткой терракотового цвета – уходила далеко вперед, теряясь в сумерках у площади, где угадывались очертания неработающего фонтана. Вдоль неё, через равные промежутки, стояли чугунные скамейки, стилизованные под старину с затейливыми завитушками, и старые фонари с матовыми плафонами, излучающими теплый желтоватый свет, от которого на плитку ложились мягкие круги и длинные тени прохожих. Из литых чугунных ваз, увитых искусственным плющом, свешивались каскады живых цветов – петуний и настурций, пахнущих сладко и терпко, привлекая своим ароматом, были частью этой рукотворной экосистемы.

И конечно деревья. Настоящие, живые, высоченные ели, чьи тяжелые лапы касались самой земли, раскидистые березы с плакучими ветвями и белой корой, фосфоресцирующей в сумерках, клены с резными листьями, густые кусты сирени и жасмина, от которых исходил густой, пьянящий аромат. Всё было зелено, ухоженно, без единого сухого или пожелтевшего листика, словно все подчинялось какому-то невидимому графику, составленному заботливыми садовниками. Воздух здесь казался более влажным, чем в стерильных коридорах, пахло землей, цветами, прелой листвой и еще чем-то неуловимо лесным, смолистым.

Над головой простиралось небо. Глубокое, синее, с легкими перистыми облаками, которые медленно плыли от одного края купола к другому, подсвеченные снизу невидимыми проекторами, спрятанными в складках искусственного ландшафта. Солнце уже село, но свет был мягким, сумеречным, тем особенным светом глубоких летних сумерек, когда мир замирает в ожидании ночи, а воздух становится прозрачным и звонким, и каждый звук слышен особенно отчетливо. Визуализация была максимально реалистичной, и если не знать наверняка, то можно было поклясться, что это настоящее небо, настоящий закат, настоящая жизнь.

– Трава, – выдохнула Катя, и в этом слове было столько чувства, сколько другие люди вкладывают в слова «люблю» или «прости».

Она смотрела вниз, не в силах оторвать взгляд. Вдоль аллеи, между плитками, и на обширных газонах, уходящих вбок от дорожек, росла трава. Самая обычная, зеленая, сочная луговая трава. Она опустилась на корточки прямо посреди аллеи, провела ладонью по верхушкам травинок, с наслаждением ощущая их прохладную, упругую мягкость и легкую влажность от системы автоматического полива, которая недавно закончила работу.

– Трава! – повторила она громче, оглядываясь на Вадима с сияющими глазами, в которых блестели непрошенные слезы. – Вадим, смотри! Самая настоящая!

– Вижу. – Он тоже присел, потрогал землю у края газона. Пальцы ощутили влажный, рыхлый, жирный чернозем. Живая земля, пахнущая дождем и перегноем. Он поднес пальцы к носу – пахло сыростью и той незабываемой свежестью, которая бывает только после настоящего летнего ливня, когда воздух налит озоном и жизнью.

– Мы столько времени не видели травы. – Катя сорвала травинку, зачем-то поднесла к лицу, вдохнула горьковатый сок, прикусила стебель, словно пробуя на вкус саму реальность. – Пахнет! Свежестью пахнет, как в деревне у бабушки! Ты помнишь этот запах?

Она выпрямилась и пошла дальше, замедляя шаг, чтобы рассмотреть каждую деталь, каждый цветок, каждый листик, каждую трещинку на коре. Вадим двинулся за ней, не торопясь, впитывая окружающую картину, все еще не веря до конца своим глазам.