Арон Родович – Сквозь метель 4 (страница 10)

Катя взяла пробирку. Стекло было приятно прохладным и гладким. Она поднесла ее к свету, посмотрела на просвет. Внутри колыхалась густая, изумрудно-зеленая взвесь, похожая на болотную тину, но невероятно чистая, однородная, живая. Казалось, она светится изнутри собственным светом.

– Нормальные? – спросила она, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный интерес, дремавший долгие годы.

– Пока да. Но вчера в третьем образце из резервуара В-7 нашли отклонения. Посмотрите в микроскоп. – Нина указала на свободный аппарат, рядом с которым лежал журнал учета.

Катя села за окуляр, привычным движением отрегулировала резкость, настраиваясь на увеличение. В поле зрения попали идеально круглые, ярко-зеленые клетки, похожие на маленькие бильярдные шары. Некоторые из них делились прямо на глазах, образуя перетяжки посередине. Всё было в норме. Идиллия.

– А где именно отклонения?

– Вот, этот образец. – Нина протянула другую пробирку, на этикетке которой красовалась красная метка «SUSPECT» и стояла дата.

Катя сменила препарат, снова всмотрелась в окуляр, подкручивая настройки. Часть клеток утратила округлость – они были вытянутые, веретенообразные, с какими-то уродливыми утолщениями на стенках, похожими на опухоли. Среди зеленого совершенства здоровых особей они выглядели чужеродными монстрами, ошибкой природы.

– Полиморфизм? Мутация? – предположила она, чувствуя, как по спине пробегает холодок профессионального интереса. – Или заражение другим штаммом?

– Очень похоже на соматическую мутацию. Пока единичные случаи, менее процента. Надо следить в динамике, смотреть пробы каждый день. Если процесс пойдет лавинообразно, мутация может захватить весь резервуар. Тогда – уничтожение образца и тотальная дезинфекция всего контура с повышением давления и ультрафиолетом.

– А новые где брать? Чем заменять?

– В криобанке на минус восьмидесяти. – Нина кивнула в сторону массивной серебристой двери, похожей на сейф. – Замороженные культуры, страховой запас на сотню лет вперед. Там и хлорелла, и спирулина, и еще с десяток штаммов. Так что не пропадем, если не проморгаем момент. – Нина говорила об этом с ледяным спокойствием, за которым чувствовался огромный опыт и уверенность в своих силах.

Катя кивнула, аккуратно отставила пробирку с «подозреваемыми» в специальный красный штатив для зараженных материалов.

– Чем еще занимаемся?

– Почвой. – Нина подвела ее к длинным ящикам с образцами грунта. – Следим за микробиологией почвы в парке и на сельскохозяйственных участках. Растениями высшими – фикусы, пальмы, овощные культуры в гидропонных теплицах. Грибками, дрожжами. Всё, что растет, цветет и плодоносит в этом герметичном мире, мы контролируем. – Нина обвела рукой лабораторию, и в этом жесте была тихая гордость. – Мы отвечаем за стабильность биосферы. Если мы здесь что-то проморгаем, через месяц все задохнутся или умрут от голода. Звучит пафосно, но, по сути, так оно и есть.

Нина говорила все так же тихо, почти монотонно. Катя смотрела на неё и думала: сколько же она здесь провела, в этом склепе, без окон, без смены дня и ночи, кроме той, что рисуют на куполе для успокоения обывателей?

– Вы давно работаете? – осторожно спросила она.

– С открытия. Как запустили биореакторы, так я здесь и сижу. – Она поправила очки, на лице не дрогнул ни один мускул.

– И не надоело? Не хочется чего-то другого?

Нина пожала плечами, и этот жест показался Кате удивительно красноречивым, вобравшим в себя всю усталость и смирение человека, нашедшего свое место в руинах мира.

– Работа как работа. Кому-то и в шахте работать – не надоедает. А здесь чисто, тепло, с голоду не умираем. И дело важное. – Она сделала паузу и добавила совсем тихо: – Какая разница, где сидеть, если снаружи только холод и смерть?

Катя подошла к другому столу, где в специальных горшках с автополивом стояли растения. Фикусы с глянцевыми, словно лакированными листьями, в которых отражался свет ламп, пальмы с перистыми ветвями, несколько кустов роз с тугими, еще не распустившимися бутонами. Все здоровые, ухоженные, ярко-зеленые. Искусственное, почти стерильное совершенство.

– Это для экспериментов? Или просто для красоты?

– И то, и другое. Смотрим, как растут в замкнутой среде при пониженном давлении и специфическом спектре освещения. – Нина подошла ближе, коснулась листа фикуса. – Но администрации, конечно, нравится, когда в кабинетах цветы стоят. Говорят, успокаивает нервы. Напоминает о том, что мы не просто в норе сидим, а строим новый мир.

Катя осторожно провела пальцем по упругому, прохладному листу фикуса. Под пальцами чувствовалась тугая влажность здорового растения, его плоть.

– Я по биологии работала раньше, – сказала она задумчиво, скорее для себя. – В НИИ. В Питере. До всего этого. Тоже сидела с микроскопом, изучала штаммы водорослей. Диссертацию писала, кандидатскую.

– Знаю. У меня есть доступ к личным делам сотрудников. – Нина посмотрела на неё поверх очков, и в этом взгляде читалась не угроза, а констатация факта. – Кандидатская диссертация, да? Хорошая база. Нам такие нужны. А то молодежь, что здесь родилась, теории не знает, одной практикой живут.

– Там всё написано?

– Почти. Кроме того, что вы чувствуете и о чем думаете. – В голосе Нины мелькнула тень усталой иронии. – Вы не бойтесь. Просто работайте. Здесь это самое главное. Мы все тут просто работаем.

– А что может быть страшного?

Нина не ответила. Отвернулась к своему столу, взяла потрепанный журнал учета и углубилась в записи, давая понять, что разговор окончен. Катя поняла: больше спрашивать не стоит. По крайней мере, сегодня.

Работала она до самого обеда без перерыва, даже не заметив, как пролетело время. Смотрела пробирки одну за другой, сверяя с эталоном, записывала данные в электронный журнал на старом, но надежном терминале, мыла и стерилизовала посуду в автоматической мойке, расставляла по местам коробки с реактивами. Руки сами делали то, что надо, тело двигалось по накатанной профессиональной колее, память услужливо подсказывала нужные последовательности действий. Всё было знакомо до сладкой боли. Запах реактивов, щиплющий ноздри, стерильная чистота воздуха, тихое, успокаивающее гудение центрифуги, мягкое жужжание вентиляторов в блоках питания микроскопов.

В какой-то момент она поймала себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. От ощущения правильности происходящего.

Нина подошла к ней, когда Катя возилась с очередным образцом, забирая пробу для вечернего анализа.

– Нравится? – спросила она.

– Очень. – Катя даже не стала скрывать. – Как будто домой вернулась. В старую, хорошую жизнь.

– Бывает. Мне тоже сначала нравилось. До одури. Я здесь ночевать готова была, лишь бы не уходить. Глаза боялись, а руки делали.

– А сейчас?

– Сейчас привыкла. – Нина пожала плечами. – Привычка – она всё притупляет. И хорошее, и плохое. Остается только работа. Но это тоже неплохо.

Ровно в час по внутреннему времени, когда на стене загорелся зеленый диод, Нина взглянула на настенные часы:

– Идите, пообедайте. Столовая на втором уровне, за синей зоной.

Катя сняла халат, аккуратно повесила его в шкаф, расправив складки, переобулась. Вышла в коридор, неся в себе легкое, почти забытое чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы.

Столовая на втором уровне оказалась огромным светлым залом с высокими потолками, полным людей. Гул голосов, звон посуды, запах еды – все это било по привыкшим к тишине лаборатории чувствам. Катя взяла поднос из стопки, встала в конец очереди, разглядывая людей. На раздаче ей положили тарелку густого, наваристого супа, в котором плавали кусочки мяса и овощей, котлету с пюре, салат из квашеной капусты, стакан компота и ломоть хлеба. Оглядела зал в поисках свободного места.

Народу было много – слышался сдержанный гул голосов, стук приборов о пластик тарелок. Она заметила столик в углу, где сидела только одна женщина в такой же, как у неё, унифицированной одежде. Катя подошла:

– У вас здесь свободно?

Женщина подняла голову от тарелки, приветливо кивнула:

– Да, садитесь.

Катя села, принялась за еду, с наслаждением вдыхая пар от супа. Женщина, напротив, оказалась молодой, лет двадцати пяти, с короткой практичной стрижкой и быстрыми, цепкими глазами, которые, казалось, замечали всё вокруг. Она доедала свой обед, но поглядывала на Катю с откровенным любопытством.

– Вы новенькая? – спросила она наконец, отложив ложку.

– Да. Третий день здесь. Меня Катя зовут.

– Аня. – Женщина улыбнулась. – С поверхности?

– Ага.

– Ого. – В глазах Ани мелькнул неподдельный интерес, смешанный с благоговейным ужасом. – И как там? Страшно? Я только в новостях слышу.

– Холодно, очень холодно. – коротко ответила Катя, не желая вдаваться в подробности и бережно охраняя свой новый покой от вторжения тяжелых воспоминаний. – Очень холодно и пусто. Бесконечно пусто.

– А люди? Много людей осталось? – Аня подалась вперед, понизив голос.

– Мало. Очень мало. Мы добирались сюда несколько дней и почти никого не встретили. Только руины и снег.

Аня покачала головой, в глазах мелькнуло что-то похожее на благоговейный страх перед той бездной, что лежала за стенами комплекса.

– Я здесь уже давно, – сказала она тихо. – В этом комплексе. С самого начала, когда только герметизировались. Иногда думаю: а что там, наверху? Солнце, ветер, снег… Страшно представить. И в то же время тянет взглянуть.