Арон Родович – Сквозь метель 4 (страница 4)

– А до нас много пришло? За всё время?

– Человек двести, наверное. Может, чуть больше.

– И все здесь?

Серёга замялся. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Вадим насторожился.

– Не все. Кого-то в другие сектора отправляли. Кого то в реабилитационный сектор.

– Что там? – насторожился Вадим.

– Не знаю точно. – Серёга отвел глаза и прибавил шагу. – Туда отправляют тех, кто правила нарушает. Кто с головой не дружит. Кто буйный. Я не нарушаю, меня это не касается.

Говорил он спокойно, но Вадим уловил в голосе нотку осторожности. Тема, видимо, была скользкая.

Коридор оказался длиннее, чем Вадим думал сначала. Они вышли из комнаты, и Серёга повел их дальше, к центральной лестнице. Сначала лифт – спуск еще на один уровень вниз. Потом снова коридор, но теперь шире, с разноцветной разметкой на полу. Ярко-желтая линия вела куда-то вперед, зеленая сворачивала направо, синяя – налево.

– Для ориентации, – объяснил Серёга, заметив их взгляды. – Желтая линия – к жилым блокам и основным объектам. Зеленая – к столовым и зонам отдыха. Красная – к техническим помещениям, туда лучше без надобности не соваться. Синяя – в медблок и лаборатории.

– А ты сам где живешь? – спросила Катя, с интересом разглядывая таблички на стенах.

– В четвертом блоке. Там семейные в основном. У меня мама там, и младшая сестра.

– А мы в седьмом? – уточнил Вадим.

– Ага. Седьмой блок для новеньких и для временных. Нормально там, не хуже других. Условия везде одинаковые.

Вадим слушал вполуха, продолжая машинально считать шаги. Это стало привычкой там, наверху, когда каждый километр нужно было знать точно, чтобы рассчитать остаток топлива или сил. Коридор тянулся почти бесконечно. Стены из крашеного металла, редкие двери с номерами, таблички «Посторонним вход воспрещен», «Высокое напряжение», «Только для персонала». Лампы горели ровно, не мигая. Чисто. Стерильно, как в операционной.

Катя толкнула его локтем, отвлекая от подсчетов. Он глянул на неё. Она незаметно показала глазами вниз. Вадим прислушался к ощущениям, и вдруг понял, пол был чуть теплым. Едва заметно, градусов двадцать, наверное, но после минус двадцати на поверхности это ощущалось почти жаром.

– Здесь реально живут люди, – сказала Катя, и в голосе её было какое-то детское удивление.

Серёга, шедший впереди, обернулся и чуть заметно улыбнулся. Мол, да, здесь всё по-настоящему.

– Видел? – шепнула Катя, когда Серёга отвернулся.

– Ага.

– По-человечески улыбнулся.

– Присматривается, – ответил Вадим. – Мы для них диковинка, как экспонаты с другой планеты.

Прошли мимо нескольких закрытых дверей. За одной вдруг отчетливо послышались голоса. Много голосов, звонкие, и смех. Детский смех. Катя замерла как вкопанная.

– Подожди, – выдохнула она, хватая Вадима за руку. – Дай послушать.

Из-за двери доносился шум настоящей жизни: топот маленьких ног, визг, смех, звонкий голос воспитательницы, пытающейся установить порядок.

– Слышишь? – спросила Катя, и глаза её наполнились слезами. – Они смеются, Вадим. Дети. Они просто смеются.

– Слышу.

– Вадим, там дети. Живые. Им тепло, их кормят, они играют. Как в нормальном, старом мире.

– Да, Кать. Я слышу.

Она всхлипнула, но сдержалась, не дала слезам пролиться. Вытерла глаза свободной рукой, глубоко вздохнула.

– Пошли. Не будем задерживать.

Они догнали Серёгу, который терпеливо ждал их у поворота, делая вид, что изучает какую-то табличку.

– Там детский сад, – объяснил он, кивая на дверь, когда они поравнялись.

– Здесь много детей? – оживилась Катя.

– Рождаются регулярно, – охотно ответил Серёга. – В медблоке целое родильное отделение есть, с реанимацией для новорожденных. Так что жизнь продолжается. Если надумаете вдруг… – Он смущенно кашлянул и отвел взгляд.

Щеки Кати покрылись густым румянцем, и она крепче прижалась к Вадиму. Он, почувствовав это, прижал её к себе, и в груди шевельнулось что то забытое, теплое.

Коридор расширился, превратившись в широкую галерею с витринами по бокам. За толстым стеклом виднелись ряды стеллажей, заставленных ящиками, оборудованием, запчастями. Горел дежурный свет, гудели вентиляторы.

– Складские зоны, – пояснил Серёга. – Тут всё, от продуктов до запчастей для реактора. Если вам по работе что-то понадобится – пишете заявку в отдел снабжения. Выдадут, если есть.

– А если сломается что-то? – спросил Вадим, прикидывая масштабы хозяйства.

– Ремонтные бригады есть. Вы, кстати, туда пойдете, Вадим Петрович. – Серёга глянул в свой планшет.

– Откуда знаешь?

– В распределении висит приказ. – Серёга пожал плечами. – Вадим Петрович – в ремонтно-механические мастерские, слесарем-инструментальщиком. Екатерина Алексеевна – в биолабораторию, младшим научным сотрудником.

Катя остановилась, перегородив дорогу.

– В лабораторию? Настоящую лабораторию?

– Ага. Вы ж биолог. У нас своя лаборатория есть, растениями занимается, селекцией. Гидропоника там, теплицы. Еду сами выращиваем. Ну и так, всякое. Я не очень разбираюсь.

Катя смотрела на Серёгу широко раскрытыми глазами.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– За что? – искренне удивился Серёга.

– За то, что рассказали, – нашлась Катя и улыбнулась.

Подошли к широкой лестнице. Не металлической, как в технических зонах, а нормальной, бетонной, с перилами и резиновыми накладками на ступенях, чтобы не скользить. Вдоль стен в кадках стояли растения – настоящие, живые, зеленые. Вадим остановился возле одного, потрогал лист. Гладкий, прохладный, упругий.

– Фикус, – сказала Катя, подходя ближе. – Каучуконосный фикус. Я такие в оранжерее выращивала. Там целая аллея была…

– Центральная лестница, – мягко перебил её воспоминания Серёга, тронув за локоть. – Соединяет все жилые уровни между собой. Лифты – для грузов и администрации. Обычным гражданам рекомендуется ходить пешком – полезно для здоровья и экономит электроэнергию.

Они поднялись на один пролет. Второй. Третий. На каждой площадке – двери, таблички с номерами блоков, указатели.

Вошли в большой зал. Столовая. Огромное помещение с высоким потолком, длинными рядами пластиковых столов, раздаточной линией в торце. Человек триста сидели, ели, разговаривали, смеялись. Гул стоял, как на вокзале, но какой-то приглушенный, словно стены гасили лишние звуки.

Взяли подносы, настоящие алюминиевые подносы, как в советских столовых, – встали в очередь. Двигалась она быстро, народ брал еду и рассаживался.

– Здесь по карточкам, – объяснил Серёга. – На раздаче прикладываете к терминалу, он списывает норму. Норма у всех одинаковая, но если работаешь на вредном производстве, добавка идет.

Подошла их очередь. Вадим приложил карточку к считывателю – терминал пискнул зеленым. Женщина в белом халате и косынке положила ему полный поднос: тарелка супа, пюре с котлетой, стакан компота, кусок хлеба. Кате то же самое.

Сели за свободный стол. Катя смотрела на поднос, не веря своим глазам.

– Это всё нам?

– Нам конечно.

– Можно есть?

– Можно. Ешь давай.

Она взяла ложку, зачерпнула суп, горячий, наваристый, с кусочками мяса. Поднесла ко рту, зажмурилась. Проглотила.

– Горячий, – сказала она с каким-то благоговением. – Вадим, он настоящий и горячий, и очень вкусный.

И тут её прорвало. Она заплакала – тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам и капали в тарелку. Она не вытирала их, продолжала есть, перемешивая слёзы с супом.