Арон Родович – Сквозь метель 3 (страница 9)

Ирина молчала. Её руки судорожно, до побелевших костяшек, сжали сына. Она знала – Вадим прав. Но она чувствовала себя балластом и лишь по этой причине пыталась напросится, но разум, затравленный, молча соглашался с Вадимом.

– А если… если вы не вернётесь? – выдохнула она, и голос её сорвался. В нём задрожали слёзы, которые тут же, на ледяном ветру из её же собственного дыхания, замерзали на ресницах тонкой коркой.

Вадим смотрел на неё несколько секунд. Что он мог ей сказать? «Мы вернёмся»? Эта ложь была бы оскорбительна. Он просто описал реальность.

– Тогда у тебя есть запас воды, последние сухари, – ровно, почти без интонаций, сказал он. – И есть стены. И есть время подумать, что делать дальше. Может быть, попытаться дойти до людей, может быть, найти другое убежище. Это лучше, чем замерзнуть в открытом поле, таща на себе ребёнка, потому что ты будешь думать только о нём и не заметишь, как сядешь отдохнуть и уснёшь навсегда.

– Что делать дальше? – она с горькой, истеричной усмешкой покачала головой. – Ждать, пока замерзнем здесь? Это ты называешь «лучше»?

– Всё лучше, чем замерзнуть в поле, – вступил Борис. Его голос был тихим, сиплым, но неожиданно твёрдым, как старая, проверенная сталь. – Ира, это не вопрос храбрости или трусости. Я на войне такого навидался. Матери с детьми в партизанских отрядах. Иные бабы мужиков стоили. Но когда ребёнок слаб – это не геройство, а убийство. Арифметика это. Чистая арифметика. Нам нужно тепло. Без него мы все умрём здесь через сутки. Чтобы добыть тепло, нужны ноги и силы. У Алёши нет ни того, ни другого. Его оставляем в самой безопасной точке, какая у нас есть. А мы идём туда, где опасно. Это не выбор, это единственный расчёт.

– И ты согласна? – Ирина повернулась к Кате, ища поддержки у женщины, у той, кто должен понять её материнский ужас.

Катя медленно кивнула. Её лицо, обрамлённое спутанными волосами, было серым от холода и недосыпа.

– Согласна. Вадим прав. Я не хочу умирать, Ира. И ты не хочешь. И Алёша не хочет. Оставаться здесь всем – значит гарантированная смерть для всех. Медленная, мучительная, но гарантированная. Идти за теплом – есть шанс. Пусть небольшой, пусть призрачный, но он есть. Это физика. Если мы не принесём энергию в систему, система умрёт.

– А если на складе кто-то есть? – спросила Ирина, цепляясь за последние соломинки, за страх перед неизвестностью, который был всё же слабее, чем страх потерять сына. – Как в метро? Эти… с ножами?

– Тогда вернёмся ни с чем, – спокойно ответил Вадим. – Или не вернёмся вовсе. Но проверить надо. Или ты предлагаешь сидеть здесь и смотреть, как у твоего сына сначала побелеют, а потом почернеют пальцы на ногах? Ты уже видела, как это бывает? Я видел. В морге, ещё в той жизни. Это не быстро и не красиво.

Последние слова повисли в ледяном воздухе, как приговор. Ирина вздрогнула, словно её ударили, и инстинктивно потянулась проверить руки Алёши под одеялами. Маленькие пальчики были холодными, слишком холодными, несмотря на все слои ткани. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась одна-единственная слеза, тут же превратившаяся в ледяную крупинку.

– Хорошо. Идите. Только… вернитесь. – Это был не приказ и не просьба. Это была молитва.

Никто не стал обещать. Обещания в их мире ничего не стоили. Вадим лишь кивнул, принимая её капитуляцию.

– Будем стараться. Готовимся. Выходим через три часа, чтобы на рассвете быть на месте. Света будет мало, но это к лучшему – меньше шансов быть замеченными. И свет солнца сейчас всё равно не греет.

Он принялся распределять задачи коротко, по-деловому, как прораб на стройке, только стройкой было их выживание.

– Борис, проверь снегоступы, которые мы на прошлой неделе сделали. Подгони ремни, чтобы не болтались. И посмотри, из чего можно волокуши сварганить. Трубы, лист железа – всё, что легкое и прочное. Катя, собери аптечку, но минимальную: бинты, спирт, иголки, нитки. Никаких банок-склянок. И фонарик с динамо-ручкой проверь, чтобы крутился. Я проверю оружие и пересчитаю патроны. Ира, ты… – он запнулся, – ты просто сиди с Алёшей. Экономьте тепло. Спим все вместе, вповалку. Через три часа – подъём.

Они разошлись делать своё дело. Движение хоть как-то разгоняло кровь, заставляло сердце биться чаще, дарило иллюзию деятельности. Вадим взял обрез, разобрал его привычными, отточенными движениями. Ствол, затвор, пружина. Он протёр каждую деталь насухо последними каплями машинного масла, которые берёг как зеницу ока. Механизмы должны работать безупречно. В темноте, на холоде, когда пальцы не гнутся, отказ оружия мог стать последним, что он увидит в этой жизни. Он пересчитал патроны: двенадцать. На троих. Мало. Очень мало. Но дробить уже нечего.

Катя, дрожа не столько от холода, сколько от нервного озноба, перебирала содержимое своей аптечки – старой армейской сумки, которую они нашли в разбитой машине. Бинты, остатки спирта в пузырьке, игла, чёрные нитки, кусок жгута. Обезболивающих не было. Жаропонижающих – тоже. Антибиотиков – ни одной таблетки. Только то, что может помочь при ране – продезинфицировать, зашить, перевязать. Или не помочь, если рана будет серьёзной. Она машинально сунула в сумку маленькую, закрученную крышкой, пробирку с образцами «замещённого» льда, который собрала в подземном переходе. Научное любопытство, или, скорее, профессиональный рефлекс, был сильнее страха. Если они выживут, это может быть важно. Если они выживут.

Борис, кряхтя и матерясь сквозь зубы, прилаживал к валенкам самодельные снегоступы – грубые прямоугольные рамы из согнутых веток, обтянутые переплетёнными ремнями, содранными со старых чемоданов. Рядом с ним на полу лежало нечто, отдалённо напоминающее сани: два длинных стальных прута, найденные в груде металлолома, и кусок ржавого оцинкованного листа. Он пытался связать эту конструкцию проволокой, чтобы получились волокуши, на которых можно было бы тащить уголь. Работа на морозе была каторжной – пальцы не слушались, металл обжигал холодом даже сквозь рукавицы.

Ирина сидела с Алёшей в углу, укутав его всеми одеялами, какие у них были. Она шептала ему что-то, рассказывала старую, забытую сказку про жар-птицу, которая прилетает в самую лютую стужу и дарит людям тепло. Голос её дрожал и срывался. Алёша слушал, уставясь в потолок, где от их дыхания уже нарастала пушистая, искрящаяся бахрома инея. Он не плакал. Дети в этом новом мире научились не плакать. Слёзы замерзают.

Температура внутри помещения падала стремительно, как в открытом космосе. Дыхание стало видно даже при тусклом свете коптилки – густые, белые клубы пара, которые тут же рассеивались в ледяной пустоте. На стенах, на единственном окне, заклеенном крест-накрест скотчем, выступили новые, причудливые узоры изморози. Они росли на глазах, эти ледяные цветы, пожирая последние крохи тепла, оставшиеся в воздухе. Казалось, сам воздух становится гуще, тяжелее, превращаясь в холодный кисель, который больно вдыхать.

Лечь спать перед походом было особой пыткой. Они сдвинули все тощие матрасы в одну кучу, накрылись сверху всем тряпьём, какое нашли – старыми пальто, куртками, кусками брезента. Легли вплотную, пытаясь передать друг другу жалкие остатки тепла: в центре – Ирина с Алёшей, по краям – Вадим и Борис, как два часовых, Катя – рядом с Ириной. Но холод пробирался сквозь все слои, он сочился между телами, находил щели, забирался под одежду. Дрожь стала постоянной, конвульсивной. Спать не получалось. Временами кто-то проваливался в тревожную дремоту, но холод тут же вышвыривал обратно в реальность.

Вадим лежал на спине, смотрел в темноту потолка и чувствовал, как холод сковывает мышцы, превращая их в деревянные чурбаны. Он не думал о смерти. Он думал о маршруте. Три километра. Каждые сто метров. Ориентиры. Что делать, если наткнутся на людей. Если Борис упадёт. Если Катя подвернёт ногу. Он прокручивал в голове десятки вариантов, словно проектировал сложный инженерный узел, где каждая деталь должна работать без сбоев. Рядом Борис тихо, надсадно кашлял во сне. Старик был крепок духом, невероятно крепок, но тело – предатель – сдавало. Вадим знал – Борис может не выдержать обратной дороги с грузом. Но оставить его здесь, с Ириной и ребёнком – значит оставить их практически беззащитными. А Борис, несмотря на возраст и кашель, с его гаечным ключом и солдатской хваткой, мог постоять за себя. Это был холодный, циничный расчёт, от которого Вадиму самому становилось тошно, но он заглушал тошноту, прятал её глубоко внутри. Чувства – роскошь, которую они не могли себе позволить.

Катя, прижавшись к тёплому (относительно тёплому) боку Ирины, не спала. Она думала о своих образцах. О странных, идеальных кристаллах, которые не таяли, а росли, замещая собой органику. «Замещение». Красивое, научное слово. Что, если они, люди, тоже уже «замещены»? Что, если их борьба за выживание – лишь инерция, последние судороги старой, обречённой жизни, а новый мир уже начался? Мир, в котором нет места теплу, а значит, нет места и им.

Алёша уснул, обессиленный болезнью и холодом, прижимаясь к матери, как к единственному источнику жизни. Ирина не спала. Она слушала, как за тонкой стеной воет и завывает ветер, как он швыряет пригоршни ледяной крупы в окно, и представляла их путь. Три километра. Когда-то, в прошлой жизни, это было ничто – пятнадцать минут быстрым шагом по асфальту, мимо витрин, мимо спешащих людей. Теперь – бесконечность. Дистанция до другого мира. Мира, в котором могло быть тепло. Или верная смерть.