Арон Родович – Сквозь метель 3 (страница 10)

Ночь тянулась бесконечно, вязкая, как замерзающее масло. Каждый час был испытанием. Временами Вадим заставлял всех вставать и делать простые, почти бессмысленные упражнения – приседания, махи руками, бег на месте в тесноте. Движение давало кратковременное, обманчивое ощущение тепла, кровь начинала быстрее бежать по жилам, а потом холод, разозлённый этой дерзостью, набрасывался с новой, утроенной силой, пробирая до костей, до зубной боли.

Когда серый, безнадёжный свет начал пробиваться сквозь заиндевевшее, почти непрозрачное окно, они были уже на ногах. Лица у всех были синевато-серые, землистые, губы потрескавшиеся и запёкшиеся. Говорить не хотелось – каждое слово отдавалось болью в горле. Коптилка догорела ещё в середине ночи, и последние часы они провели в полной, абсолютной тьме, где единственным ориентиром был звук чужого дыхания.

Последний «завтрак» – глоток ледяной воды из жестяной кружки и кусочек сахара-рафинада на троих, который Катя на самом дне нашла в своём рюкзаке. Сахар рассосали под языком медленно, смакуя исчезающую сладость. Он дал быстрый, обжигающе-сладкий, но исчезающе короткий прилив сил.

Вадим, Катя и Борис одевались молча, сосредоточенно, как сапёры перед выходом на минное поле. Несколько слоёв всего, что есть: нательное бельё, свитера, куртки, поверх – белые маскхалаты, сшитые Ириной из старых простыней. На руки – по две пары перчаток: шерстяные и сверху брезентовые рукавицы. На ноги – шерстяные носки, вторые носки, валенки, поверх валенок – целлофановые пакеты, замотанные скотчем, и обмотки из тряпок до колен. Они выглядели как неуклюжие, распухшие белые призраки, явившиеся из преисподней.

Вадим в последний раз проверил оружие. У него – обрез, заряженный картечью. У Бориса – внушительный гаечный ключ, засунутый за пояс. У Кати – монтировка, лёгкая, но увесистая, и охотничий нож на поясе. Больше ничего. Рюкзаки – пустые, чтобы вместить как можно больше добычи.

Он подошёл к Ирине, которая стояла у двери, вцепившись в руку Алёша. Глаза у неё были сухие, воспалённо-красные.

– Дверь не открывать. Никому, – голос Вадима звучал глухо, как из бочки. – Даже если услышите наши голоса за дверью. Даже если мы будем кричать и звать на помощь. Пока не услышите условный сигнал. Три удара, пауза, два удара. Потом – ещё раз. Только тогда. Понятно?

– Понятно, – эхом отозвалась Ирина.

– Экономь воду. Она замёрзнет, если будешь греть часто, так что пейте ледяную, маленькими глотками. И береги его. – Он кивнул на Алёшу.

Глава 6

Глава 6

Он хотел сказать что-то ещё, может быть, обнадёживающее, может быть, прощальное, но слова застряли в пересохшем горле, превратились в колючий комок. Вместо этого он просто потрепал Алёшу по плечу. Мальчик слабо, одними уголками губ, улыбнулся.

Катя подошла к Ирине, обняла её коротко, жёстко, по-мужски, хлопнув по спине.

– Прорвёмся, – прошептала она ей на ухо. – Не дрейфь.

Борис просто кивнул Ирине. В его взгляде читалось что-то тёплое, почти отеческое, но он тоже не нашёл слов.

Они вышли в тамбур – маленькое, промёрзшее помещение между двумя дверями, заваленное каким-то хламом. Вадим приоткрыл внешнюю дверь. Ворвался поток ледяного, обжигающего воздуха, такого плотного, что казалось, он имеет вес. Воздух, который не хотелось вдыхать. Они вышли наружу, и дверь за ними захлопнулась с тяжёлым, необратимым стуком. Теперь они были одни. Наедине с метелью, которая в этот день была не снежной, а ледяной – ветер нёс не хлопья, а крошечные, острые как иглы кристаллы, впивающиеся в лицо, в глаза, в каждую незащищённую частицу кожи.

Вадим постоял несколько секунд, привыкая к ветру, вглядываясь в серую пелену. Потом достал карту, сверился с едва различимым силуэтом трубы котельной, торчащей из-за угла, как чёрный, обломанный палец, и молча махнул рукой: «Пошли».

Первые пятьсот метров были адом, высеченным во льду. Снегоступы, которые дома казались гениальным изобретением, здесь, на пересечённой местности, скрипели по насту, то и дело проваливаясь в рыхлые, глубокие места, где ветер надул сугробы. Приходилось вытаскивать ноги, тратя драгоценные силы. Дышать было нечем – воздух обжигал лёгкие, вызывая кашель. Вадим шёл первым, прокладывая дорогу, утаптывая снег, выбирая наиболее безопасный путь. Катя ступала след в след, Борис замыкал шествие, тяжело и сипло дыша.

Они шли не по дорогам – дороги представляли собой непроходимые трассы из снега, скрывающего разбитые машины и ямы. Вадим вёл их по руслу замёрзшей реки – там снежный покров был ровнее. Потом, когда речушка упёрлась в завал, они выбрались к каким-то зданиям. То ли промзона, то ли еще что-то, понять было невозможно.

Через час непрерывной борьбы Борис начал отставать. Вадим, обернувшись на очередном привале (они останавливались на минуту каждые полчаса, чтобы перевести дух), увидел: старик остановился метрах в двадцати позади, опершись руками о колени, и дышал, широко раскрыв рот, жадно хватая ледяной воздух. Лицо его было землисто-серым, глаза запали.

– Борис! – крикнул Вадим, с трудом пробиваясь назад против ветра. Слова уносило, приходилось кричать прямо в ухо.

– Ничего, – прохрипел Борис, откашливаясь. – Сердце… шалит. Стойте… минуту.

Они отстояли минуту, потом две. Холод не ждал. Он выжимал силы, как губку. Даже короткая остановка была опасна – пот на спине начинал замерзать, превращая одежду в ледяной панцирь.

– Может, вернёшься? – крикнула Катя, вглядываясь в лицо старика. – Пока не поздно, вернёшься к Ирине? Мы сами сходим.

Борис отрицательно покачал головой. Движение вышло тяжёлым, словно шея заржавела. Он знал – назад пути нет. Вернуться сейчас – значит не только признать свою слабость, но и обречь всех на верную смерть. Без него, без его помощи на обратном пути, они не дотащат груз. Да и кто знает, что там, на складе? Может, каждый ствол на счету. Он выпрямился, с усилием разогнул спину, махнул рукой: «Идём. Не отстану».

Они снова двинулись. Теперь медленнее, очень медленно. Вадим то и дело оглядывался, следя за Борисом, готовый в любой момент броситься назад. Старик шёл, опустив голову, как заведённый механизм, упрямо переставляя ноги. Дыхание его стало не просто хриплым, а булькающим, с мокрыми, страшными звуками.

Ещё через час, когда Вадим уже начал отчаиваться и прокручивать в голове мысль, что придется нести и Бориса, и груз, они увидели первые признаки склада. Высокие, покосившиеся заборы из проржавевшего профнастила, кое-где поваленные снегом. Крыши огромных ангаров, едва видные над многометровыми сугробами. И вывеска – «Строймаркет», висящая на одной единственной петле и жалобно скрипящая на ветру.

На подходах было тихо. Слишком тихо. Вадим жестом остановил группу, они залегли за полуразрушенной бетонной стеной, служившей когда-то основанием для КПП. Ни следов на снегу (старые, конечно, были, но все запорошены), ни звуков, ни признаков жизни. Только ветер гуляет в пустых проёмах.

– Ждите здесь, – скомандовал Вадим шёпотом, хотя ветер всё равно заглушал звуки. – Я на разведку. Сигнал – свист. Два раза. Если не вернусь через двадцать минут… – он посмотрел на Катю. Та молча кивнула, понимая: уходить, не дождавшись, нельзя. Но и лезть всем сразу в ловушку – глупо.

Он снял снегоступы, оставил их у стены, чтобы не гремели, и, пригибаясь к земле, почти по-пластунски, пополз к главным воротам. Они были распахнуты настежь, одно крыло, сорванное с петель, валялось в сугробе. Он пролез внутрь.

Территория склада представляла собой снежную пустыню, усеянную остовами разграбленных и полузанесённых фур. Некоторые лежали на боку, некоторые стояли, но с выбитыми стёклами и распахнутыми дверями. Ангары зияли чёрными провалами разбитых ворот. Следов было много – старые, запорошенные свежим снегом, значит, здесь уже побывали. И не раз.

Сердце Вадима упало, ухнуло куда-то вниз, в промёрзшие валенки. Пусто. Всё пусто. Но он заставил себя двигаться дальше, к самому большому ангару в глубине территории, на стене которого ещё угадывалась выцветшая, полустёртая надпись: «Отопительное оборудование. Топливо. Склад №3».

Дверь была не просто сорвана, её вырвали с мясом, вместе с куском стены. Внутри царил полумрак. Вадим достал фонарик с динамо-ручкой, покрутил, заставив тусклый жёлтый луч осветить пространство. Картина открылась привычная, но от того не менее удручающая: стеллажи повалены, ящики разбиты и разбросаны, содержимое выметено подчистую. Пустота.

Он уже готов был выключить фонарь и выбираться наружу, как вдруг луч выхватил в дальнем углу, за грудой какого-то хлама, странные, геометрически правильные очертания. Он подошёл ближе, перелезая через обломки. Штабеля. Металлические, знакомые, прямоугольные формы.

Он не поверил своим глазам. Это были не буржуйки, а современные печи, с хорошим кпд. Новые, ещё в заводской упаковке, затянутой в полиэтилен. Не одна, не две – штук десять, аккуратно сложенных друг на друга. Рядом, присыпанные строительным мусором, стояли мешки. Он ткнул ножом в ближайший. Из прорехи посыпалась чёрная, зернистая, маслянистая масса. Уголь. Настоящий каменный уголь. Не много, мешков пять-шесть, но это было спасение.

На соседнем деревянном поддоне, чудом уцелевшем, стояли канистры. Десятка полтора, жестяные, зелёные, пластиковые. Он подбежал, тряханул первую – булькнуло. Жидкость! Потряс вторую – та же история. Бензин? Солярка? Растворитель? Неважно. Горючее. То, что можно сжечь.