Арон Родович – Сквозь метель 3 (страница 8)

Вадим наблюдал за ней, потом посмотрел на Бориса, который снова взялся за точильный камень. На Ирину, закутывавшую Алешу в одеяло. На мальчика, который смотрел на пламя, и в его глазах отражались не только блики огня, но и тень не до конца понятого, но прочувствованного ужаса.

Открытие Кати не давало ответов. Оно лишь меняло вопросы. Раньше они спрашивали: «Как пережить эту зиму?». Теперь вопрос звучал иначе: «Что это за мир, в котором мы пытаемся выжить?».

И ответа на него не было. Были только догадки, страшные и невероятные.

Вадим отвернулся от окна. Мир снаружи был прежним. Белым, тихим, мертвым. Но теперь он знал, что эта мертвость – не просто отсутствие жизни. Это что-то активное. Что-то, что медленно, но верно перемалывало остатки старого мира на каком-то глубинном, невидимом уровне.

«Заместили», – пронеслось у него в голове.

Они были не в бункере, пережидающем катаклизм. Они были в пробирке, где шел чудовищный эксперимент. И они – подопытные. Те, кого забыли вынуть, когда эксперимент вышел из-под контроля.

Он подошел к своей койке, взял обрез. Стал проверять затвор. Механические действия успокаивали. Металл был холодным, твердым, реальным. В нем не было никаких «замещений». Он был прост и понятен.

– Ладно, – сказал он, обращаясь ко всем. – Значит, так. Среда – она какая есть. Нам от этого не легче и не тяжелее. Наша задача – выжить сегодня. А завтра – будет видно. Катя продолжает свою работу. Мы – свою. Готовимся к походу. Все как планировали.

Он говорил это больше для себя. Чтобы вернуть ощущение контроля. Хотя бы иллюзию.

Катя кивнула, не отрываясь от записей. Она ушла в свою науку, как в последнее убежище.

Борис одобрительно хмыкнул.

– Правильно. Голова может думать о чем угодно. А руки должны делать дело. Иначе крыша поедет.

Алеша посмотрел на Вадима.

– Дядя Вадим, а мы правда все умрем?

Вадим замер. Потом медленно подошел к мальчику, присел на корточки.

– Не знаю, Алеш. Честно. Но пока мы живы, мы будем держаться. Друг за друга. Как учил Борис. Помнишь?

– Помню, – кивнул Алеша. – Про «между».

– Вот. Пока есть это «между», – Вадим ткнул пальцем в пространство между собой и мальчиком, – мы еще люди. И у нас есть шанс. Пусть маленький. Но есть.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Вечер опускался на Крепость. Холод сгущался за стенами. Но теперь этот холод казался еще более чужим, более глубоким. Он был не просто отсутствием тепла. Он был признаком иного мира.

А Катя сидела у своей импровизированной лаборатории и смотрела в окуляр микроскопа, в этот крошечный портал в новую, ужасающую реальность. И шептала себе под нос, записывая наблюдения:

«…не кристаллизация, а трансмутация… клеточная стенка демонстрирует признаки фрагментации на наноуровне, как будто подвергается воздействию сильного поля или частиц… включения не поддаются идентификации, спектральный анализ невозможен… вывод: воздействие носит не термический, а субмолекулярный характер… гипотеза о «замещении» или «наложении» иных физических констант требует проверки, для которой нет оборудования… последствия для высших форм жизни – фатальны в среднесрочной перспективе…».

Она отрывалась от записей, смотрела на своих спутников, на их простые, земные лица, озаренные огнем буржуйки. И думала о том, что они – уже реликты. Последние представители исчезнувшей биосферы на планете, которая стала чужой. И их борьба была не просто за жизнь. Она была за память. За то, чтобы кто-то, хотя бы они сами, помнили, каким мир был раньше. И как он стал таким.

А за стенами метель молчала. Но это была не тишина покоя. Это была тишина непостижимого, тишина процесса, который был страшнее любой бури. Процесса, имя которому они не знали, но последствия которого видели в окуляр микроскопа. В странной, раздвоенной клетке мертвой плесени.

Глава 5

Глава 5

Тепло кончилось. Не понемногу, не отступая шаг за шагом, как это бывает, когда догорают дрова в печи, – оно просто схлопнулось. Исчезло. Последний уголёк в самодельной буржуйке, маленький рубиновый глаз, который они все по очереди караулили последние полчаса, вдруг часто заморгал, словно усталый великан, и погас. Он почернел на глазах, рассыпался в серый пепел, не подарив даже прощальной искры. За ним, будто проводив хозяина, догорели щепки – обломки старой тарной доски, когда-то пропитанной химикатами. Они горели зло, с шипением, давая едкий, ядовитый дым, от которого першило в горле и слезились глаза. Но теперь смолк и этот шипящий шепот. Пламя схлопнулось, сжалось до тлеющей точки и погасло, оставив после себя лишь запах горелого и мертвенный холод.

Сначала стало просто тише. Исчезло привычное, убаюкивающее потрескивание, которое последние дни было единственным доказательством жизни в этой бетонной коробке. Тишина обрушилась на уши ватной подушкой, звенящей и неестественной. А потом холод, всё это время терпеливо ждавший за спиной, у стен, куда не доставало тепло, сделал шаг вперёд. Он не напал – он вполз. Подполз по ледяному цементному полу, липко и нежно коснулся сначала ступней, заставив пальцы судорожно сжаться. Поднялся выше, к щиколоткам, к икрам, заполнил пространство брючин, забрался под свитера, за воротники, в рукава. Он был не просто отсутствием тепла – он был активной, живой, цепкой субстанцией. Хищником, который наконец дождался, когда страж устанет и уснёт.

В свете единственной коптилки, которую они соорудили из консервной банки и фитиля, пропитанного последними каплями солярки, четверо сидели за сбитыми из ящиков столом. Свет был болезненно-жёлтым, чадящим, он нервно дрожал от каждого сквозняка. Он выхватывал из густого мрака лица, делая их резкими, измождёнными, похожими на театральные маски – трагические маски замерзающих людей. Тени прыгали по стенам, огромные и бесформенные, и казалось, что комната населена призраками, которые корчатся в беззвучном крике.

Вадим положил на ящик самодельную карту, нарисованную химическим карандашом на обороте старого агитационного плаката «Даёшь пятилетку!». Плакат когда-то висел в коридоре, призывая к ударному труду, а теперь служил основой для навигации по миру, где труд измерялся лишь способностью не умереть до заката. Вадим был внешне спокоен. То ледяное, деятельное спокойствие, которое наступает, когда варианты кончились и осталась только одна дорога. Когда паника становится непозволительной роскошью.

– Здесь мы, – он ткнул пальцем в точку, обозначавшую их котельную. Палец был белым, с синеватыми ногтями, и он с трудом согнул его, чтобы указать. – В трёх километрах к северо-востоку, вот тут, был складской комплекс «Строймаркет». Не тот, что для частников, а оптовый склад, для строительных бригад.

– Знаю этот, – неожиданно подал голос Борис. Голос его звучал хрипло, с металлическим кашлем. – Я там как-то затаривался, когда ещё дачу достраивал. Лет пять назад. Там ангары огромные, поддонов – тьма.

Вадим обвёл взглядом остальных. Ирина сидела, вжавшись спиной в стену, и прижимала к себе Алёшу. Мальчик был завёрнут в два одеяла, из-под которых торчало только бледное, осунувшееся личико с лихорадочно блестящими глазами. Он бодрствовал, но был так слаб, что даже не капризничал, только смотрел на мать с какой-то взрослой, понимающей тоской. Катя сидела напротив, скрестив руки на груди, и мелко, почти незаметно дрожала. Её научный ум пытался классифицировать эту дрожь: первая стадия гипотермии, непроизвольные мышечные сокращения для выработки тепла. Энергозатратно и бесполезно при такой температуре. Борис смотрел на карту усталыми, но всё ещё цепкими, внимательными глазами старого солдата.

– Там были нормальные печи, – продолжил Вадим. – Времянки для строителей. Уголь, дрова, может, тёплая одежда. Возможно, консервы, инструменты. Всё, что нужно для работы в холода. Шансы, что его разграбили не полностью, есть. Он стоит в стороне от основных трасс, да и брать оттуда, кроме угля, особо нечего. Людям нужно жрать, а не строить.

– Три километра, – глухо сказала Катя. Она посмотрела на свои унты, на самодельные обмотки поверх них. – По такому снегу. При таком ветре. Выходит, все шесть по целине.

– Да, – согласился Вадим, и в его голосе не было попытки приободрить. Только констатация. – Поэтому идём втроём. Я, ты, Борис. Максимально быстро, налегке. Только оружие, инструменты, пустые рюкзаки и волокуши, если найдём из чего сварганить. Цель – добраться, найти топливо. Если повезёт – загрузиться другим и вернуться. Если нет… – Он не договорил, но пауза была красноречивее слов.

– Почему втроём? – голос Ирины прозвучал резко, почти враждебно, рассекая тишину, как удар хлыста. Глаза её расширились, в них загорелся нехороший огонь. – Почему я должна оставаться здесь? С Алёшей? В этом холодильнике, где воздух замерзает в лёгких? Я тоже могу тащить!

– Ира не говори глупости, куда вы то с Алёшей? – сказал Вадим, глядя прямо на неё. В его взгляде не было злости, но и жалости тоже. Только жестокая, спасительная правда. – Три километра по сугробам, при минус двадцати пяти, на встречном ветру. Он ослаб. У него уже два дня температура. Он замёрзнет и умрет в первый же час, даже если мы закутаем его в сто одеял. Движение – не тепло, это потеря тепла.