Арон Родович – Сквозь метель 3 (страница 7)

Она работала методично, как робот. Соскребала ножом иней с рамы разбитого окна – не простой снег, а плотную, кристаллическую изморозь. Соскребала верхний слой снега с крышки какого-то станка. Аккуратно срезала кусочек странной, жесткой плесени, похожей на серый мох, с северной стороны бетонной плиты. Потом подошла к месту, где неделю назад они нашли мерзлую, но еще не разложившуюся до конца ворону. От птицы остался лишь остов, укутанный в ледяной кокон, и несколько примерзших перьев. Катя срезала одно перо у самого основания, где еще могли сохраниться микроскопические частицы кожи.

Последней точкой стала лужица – вернее, то, что когда-то было лужицей, а теперь представляло собой идеально гладкий, как стекло, диск черного льда. Катя стукнула по нему ломиком, отколола небольшой кусок, положила в баночку.

Она провела снаружи около сорока минут. Когда вернулась, лицо ее было белым, почти синим от холода, а пальцы в перчатках не гнулись. Она отогревала их у буржуйки долго, молча, уставившись в огонь, а ее взгляд был далеко.

После обеда, когда другие занимались своими делами, она устроила «лабораторию» на ящике в самом теплом углу. Ее главным инструментом был микроскоп. Не какой-то сложный электронный, а простенький школьный, световой, который она нашла месяц назад в разгромленном кабинете химии соседней школы. Он был потрепанный, но целый. К нему сохранилось несколько чистых, чудом не разбитых предметных стекол.

Катя растопила на буржуйке небольшое количество льда из образцов в жестяной кружке. Каплю этой воды она нанесла на стеклышко. Потом аккуратно скальпелем, сделанным из лезвия безопасной бритвы, соскоблила микроскопические частицы с пера вороны и с кусочка плесени. Все это она поместила под объектив.

Сначала она смотрела молча. Потом начала что-то бормотать себе под нос. Потом замолчала и замерла, не отрываясь от окуляра. Ее поза стала неестественно напряженной.

– Что там? – спросил Борис, заметив ее состояние.

Катя не ответила. Она сменила стеклышко. Посмотрела на другой образец. Потом на третий. С каждым разом лицо ее становилось все более неподвижным, а в глазах росло нечто, что Вадим определил бы как научный азарт, если бы не видел там одновременно и леденящий ужас.

Она оторвалась от микроскопа, посмотрела на свои образцы, лежащие в баночках. Потом ее взгляд упал на блокнот. Она схватила карандаш и начала быстро, почти неразборчиво что-то записывать, чертить схемы.

– Катя, – настойчивее позвал Вадим.

Она подняла на него голову. Ее глаза блестели в полумраке.

– Это не так. Все не так, – сказала она тихо, но голос ее звучал громко в тишине комнаты.

– Что не так?

– Все. Аномалия. Я думала, это климатический сдвиг. Резкое, катастрофическое похолодание. Заморозка. Но это не заморозка.

Она встала, подошла к буржуйке, словно ища тепла, но ее трясло не от холода.

– Когда ты замораживаешь воду, она кристаллизуется. Образует структуры. Когда ты замораживаешь живое – клетки лопаются от кристаллов льда, но сама структура… она остается узнаваемой. Мертвой, но узнаваемой. То, что я видела… – она махнула рукой в сторону микроскопа. – Это нечто иное.

Вадим подошел к ней. Ирина и Борис перестали заниматься своими делами. Алеша смотрел на Катю с любопытством.

– Объясни, – попросил Вадим. – Простыми словами.

Катя закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями, подбирая слова.

– Представь стакан с водой. Ты ставишь его в морозилку. Вода замерзает, превращается в лед. Но это все еще H2O. Молекулы воды. Просто в твердом состоянии. А теперь представь, что вместо того, чтобы заморозить воду, ты… замещаешь ее. Не знаю, ртутью. Или расплавленным стеклом. Результат внешне похож – твердая субстанция в стакане. Но это уже другое вещество. С другими свойствами. Другой молекулярной структурой.

Она ткнула пальцем в сторону улицы.

– То, что происходит снаружи – это не вода, превратившаяся в лед. Это как будто саму атмосферу, сам химический и, возможно, физический состав всего, что было в воздухе, в почве, в живых тканях – заместили. На что-то другое. Я смотрела на образцы. Там не просто мертвые клетки. Они… деформированы на фундаментальном уровне. Клеточные стенки будто раздваиваются, пытаясь принять несвойственную им форму. Внутри – включения. Кристаллические, но не ледяные. Они не тают при температуре, при которой должен таять лед. Они вкраплены в саму ткань. И это не только в мертвой птице. Это в плесени. Это в воде. Это повсюду.

Она говорила быстро, сбивчиво, ее слова опережали мысли.

– Я думала о странных данных, которые ловила в первые недели. О сейсмической активности, которая не соответствовала ни одному известному паттерну. О странных свечениях в верхних слоях атмосферы, которые отмечали немногие уцелевшие наблюдательные посты, прежде чем все рухнуло. Операция «Маятник»… коррекция орбиты… – она схватилась за голову. – Они что-то сделали. Не просто «скорректировали». Они что-то сломали. Нарушили. И нарушили не просто погоду. Они нарушили… связи. Химические связи. Или что-то еще, чего мы не понимаем. Это не вечная зима. Это… новая планета. Планета с другими законами. Законами, в которых наша биохимия не работает. Мы здесь, как рыбы, выброшенные не на песок, а в… в кислоту. Процесс просто идет медленнее.

В комнате повисло тяжелое молчание. Все смотрели на Катю, пытаясь переварить ее слова. Это была не просто констатация ужасной погоды. Это было что-то глубже, страшнее.

– Ты хочешь сказать, – медленно начал Борис, – что это навсегда? Не просто похолодает и все? Что сам воздух, вода… они стали другими?

– Да, – выдохнула Катя. – И они продолжают меняться. Процесс не остановился. Он идет. Медленно, но идет. Мы его не видим, но на микроуровне… он очевиден. То, что мы называем «вечной зимой» – это лишь внешний симптом. Как температура при смертельной болезни. Лед, снег – это не причина. Это следствие. Следствие того, что фундаментальные параметры среды изменились. Как будто нас перенесли на другую планету, похожую на нашу, но с другими константами.

– А мы? – тихо спросила Ирина, прижимая к себе Алешу. – Мы тоже меняемся?

Катя посмотрела на них. На их бледные, изможденные лица. На потрескавшуюся кожу, на воспаленные глаза.

– Мы дышим этим воздухом. Пьем эту воду. Едим то, что выросло в этой почве или было создано до… до этого. Наши тела – часть этой биосферы. Да, – ее голос стал совсем тихим. – Мы тоже меняемся. Просто чтобы это увидеть, нужны более сложные инструменты. И больше времени. Которого у нас, возможно, нет.

Вадим сел, ощущая внезапную слабость в ногах. Он смотрел на стены своей Крепости. Надежные, толстые стены. Они защищали от ветра, от холода, от зверей и людей. Но они не могли защитить от того, о чем говорила Катя. От изменения самой сути мира. От медленного, невидимого яда, который проникал с каждым вдохом, с каждым глотком.

– Значит, все бесполезно? – спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, кроме усталости. Отчаяние. – Мы можем искать еду, топливо, убежище. Но если сама среда нас убивает…

– Не обязательно убивает прямо сейчас, – поправила его Катя, возвращаясь к роли ученого. – Она делает среду непригодной для нашей формы жизни в долгосрочной перспективе. Но организмы адаптируются. Мутируют. Мы видим это на микроуровне – эти деформации, это… сопротивление новой среде. Возможно, где-то уже идут процессы адаптации. Но будут ли они успешными для сложных многоклеточных, для млекопитающих… для нас… – она пожала плечами. – Шансы ничтожны. Это как если бы нас всех бросили в реактор и сказали: «Эволюционируйте, чтобы жить в условиях радиации и токсичных отходов». На это нужны миллионы лет. У нас их нет.

Она подошла к микроскопу, снова посмотрела в окуляр, как будто надеясь, что первый раз ей померещилось.

– Они заместили атмосферу, – прошептала она снова. – Или… нарушили что-то на квантовом уровне, что привело к такому замещению. Это был не просто эксперимент по терраформированию, который пошел не так. Это было что-то иное. Целенаправленное? Случайное? Боже, если это так, то они даже не представляли масштаба…

Ее голос сорвался. Она опустила голову на руки. Научное открытие, которого она так жаждала, оказалось не ключом к спасению, а подтверждением самого страшного приговора.

Вадим встал, подошел к окну, посмотрел на свой «полигон», на снег, который теперь казался ему не просто холодным, а чужим. Враждебным в самой своей молекулярной сути.

– Завтрашний поход, – сказал он, не оборачиваясь. – Он все еще нужен?

– Нужен, – ответил за всех Борис. Его голос был твердым. – Потому что если мы и помрем от этой… замещенной атмосферы, то помрем не сегодня и, хочется верить, не завтра. А от голода и холода – помрем точно и скоро. Одно другому не мешает. Хоть наесться перед концом.

В его словах была циничная, железная логика выживальщика. Логика, не оставляющая места панике.

Катя подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез, но в глазах снова зажегся тот самый огонек. Не надежды. Одолжения.

– Борис прав. Нам нужно время. Даже если это время – просто чтобы понять. Чтобы… зафиксировать. Если мы последние, кто еще может это делать, то мы должны это делать. До конца.

Она снова взяла блокнот и стала записывать, детально, все, что увидела. Описывала деформации клеток, структуру кристаллов, строчила предположения о возможной природе явления. Это было ее оружие. Ее способ не сойти с ума.