Арон Родович – Сквозь метель 3 (страница 6)

– Ничего не скажешь? – спросил Борис, когда они стояли над этим белым холмиком, уже начинающим сливаться с сугробами. Дышать на морозе было больно.

– Что сказать? – Вадим смотрел на свои руки. Варежки намокли от снега, пальцы начинали коченеть. Они снова были чистыми, как тогда, после мародера. Но теперь к старому, заскорузлому чувству вины за тот выстрел добавилось новое, еще более тяжелое. Он не спас того парня с ружьем. И не спас Костю. В первом случае он был активным участником, во втором – пассивным наблюдателем, который даже не попытался сделать последнюю, безнадежную попытку. Итог один. Смерть. – Он был чужим. И умер чужим. Но мы пытались. Пытались, как могли.

– Пытались, – подтвердил Борис. – Это все, что мы можем. Попытаться. Иногда получается. Иногда – нет. Сегодня не получилось.

Они вернулись внутрь, быстро захлопнув за собой дверь, впустив клуб морозного пара. Крепость казалась еще больше и пустыннее. Один человек – не такой уж большой объем, место на полу, где лежал матрас. Но когда его не стало, образовавшаяся пустота чувствовалась физически, как внезапно освободившееся пространство, которое ничем не заполнить.

Катя сидела у буржуйки на чурбаке и плакала. Тихо, беззвучно, даже не всхлипывая, просто слезы текли по ее щекам и капали на колени, на ватные штаны, оставляя темные следы. Она не пыталась их смахнуть. Вадим сел рядом на корточки. Не обнял. Не сказал утешительных слов. Просто сел рядом, плечом к плечу.

– Я биолог, – наконец выговорила она, голос ее был сдавленным, охрипшим. – Я должна понимать, как работает жизнь. И как работает смерть. Клеточный апоптоз, некроз, отказ органов… Я все это знаю. Я все понимаю. С точки зрения науки. А с точки зрения… – Она замолчала, шмыгнула носом. – От этого не легче. Он был живой. Дышал. Говорил. Просил пить. А теперь его нет. И мир от этого не изменился ни на йоту. Солнце все так же висит над горизонтом, снег лежит, холодно. Все равно. Вселенной плевать, что здесь умер человек.

– Миру на нас наплевать, – сказал Вадим тихо, глядя на огонь. – Это мы должны из-за этого меняться. Или не меняться. Решать нам. Всегда нам.

– А мы меняемся? – она повернула к нему заплаканное лицо, мокрое, с покрасневшими глазами.

– Меняемся, – честно ответил он. – Я – точно.

– В худшую сторону?

– Не знаю. – Он помолчал, подбирая слова. – Просто в сторону выживания. Черствеем, наверное. Толстокожесть вырабатывается. А что там, за гранью выживания… за гранью, когда выживать уже не надо, а надо просто жить – не знаю. Доживем – увидим. Если доживем.

Он вспомнил слова Бориса про «между». Попытался почувствовать это «между» сейчас, вот здесь, между ним и Катей, сидящими плечом к плечу у огня. Что это было? Усталость? Общая потеря? Чувство вины, которое они делили на двоих? Или что-то еще, что пока не имело названия, какое-то хрупкое тепло, не от буржуйки, а от этого прикосновения плеч, но не давало просто встать и разойтись по углам, чтобы умереть поодиночке в своих мыслях?

Алеша позвал мать тоненьким голосом. Он хотел пить. Ирина поднялась, подала ему воду из кружки, придерживая голову. Простые действия. Рутина. Она и держала их на плаву. Ритуалы жизни среди смерти. Пить, есть, спать, закрывать глаза умершим.

Борис подкинул в буржуйку последнее сырое полено, которое нашлось под верстаком. Оно зашипело, захлебнулось дымом, из щели повалил белый пар, но потом пламя все же ухватилось за кору, затрещало, оживая.

– Завтра надо идти за дровами, – сказал он, потирая руки над огнем. – И за едой. Кончилось почти все. Крупы – на два раза, консервы – три банки осталось. Сахар на донышке.

– Я знаю, – сказал Вадим. – Знаю.

Он снова посмотрел на свои руки. На них не было крови Кости. Тот умер своей смертью, от раны и заражения, вина Вадима тут была лишь в том, что он не смог достать лекарства, не смог стать богом. Но он чувствовал, как на него ложится новый, непомерный груз. Груз решения. Они не могли сидеть здесь вечно. Это убежище, которое они с таким трудом отбили и оборудовали, превращалось в ловушку. Запасы иссякали с пугающей быстротой. Им нужно было двигаться. Менять стратегию. Куда? Этого не знал никто. На юг, где теплее? Но до юга тысячи километров, и там тоже зима, просто чуть мягче. В город, к людям? Но люди в городе, если они там есть, уже давно превратились в стаи. Но сидеть и ждать, когда умрет следующий – от голода, от холода, от болезни – значит уже сдаться. Принять смерть как неизбежность.

Смерть Кости, тихая и негероическая, почти будничная, стала последней каплей. Финальным доказательством того, что это место – не крепость, а гробница с подогревом. Медленная, но верная. Теплая, но все равно гробница.

Вадим поднял голову, окинул взглядом их всех: Катю, уставившуюся в огонь пустыми глазами, Ирину, поющую сыну что-то тихое, бесконечное, Бориса, пытающегося растереть окоченевшие пальцы, Алешу, который слушал мать и смотрел на прыгающие по стенам тени, не мигая.

«Между». Оно еще было. Хрупкое, почти невесомое, истончившееся за эти дни, но было. Тонкая ниточка, связывающая их воедино. И ради того, чтобы эта нить не оборвалась, стоило попытаться сделать еще один шаг. Не ради геройства, не ради абстрактного будущего. Ради того, чтобы это «между» не распалось окончательно, чтобы они не превратились в тех самых зверей в норе, о которых говорил Борис.

– Завтра, – сказал он вслух, и его голос прозвучал неожиданно твердо в тишине, заставив всех повернуть головы. – Завтра мы идем на большую охоту. Не в соседний дом. В центр. Туда, где были магазины, супермаркеты, склады. Где может что-то остаться в подвалах, в подсобках. Все, кто может идти. Мы берем сани, инструменты, оружие. Идем на весь день. Ищем еду, дрова, все, что горит и что можно съесть.

Он ждал возражений, страха, сомнений, вопросов. Но их не было. Была только тихая, усталая решимость, которая читалась в глазах. Даже в глазах Ирины, которая должна была бы цепляться за это место зубами, потому что здесь выжил, здесь пришел в себя ее сын. Она посмотрела на Алешу, потом на Вадима и медленно кивнула.

Они поняли. Поняли без слов. Оставаться – значит хоронить друг друга по одному, с интервалом в несколько дней. Идти – значит рискнуть всем сразу, но вместе. Либо пан, либо пропал.

Борис кивнул, задумчиво почесал подбородок.

– Ладно. Значит, завтра. Сейчас – спать. Кто знает, что там будет. Сил набираться надо.

Глава 4

Они стали готовиться ко сну. Молча, экономя каждое движение. Вадим последним проверял дверь, подергал щеколду, подпер ее ломом покрепче. Он посмотрел в маленькое, продуваемое всеми ветрами окошко тамбура. На улице уже темнело, хотя времени было всего около четырех. Синий, густой, ледяной сумрак окутывал мир, стирая очертания предметов. Где-то там, за сугробами, лежал Костя, быстро становясь частью этого застывшего пейзажа, безмолвным памятником их общей беспомощности.

Он повернулся и пошел к своему месту у стены, завернулся в спальник, натянул на голову капюшон. Завтра. Завтра они сделают шаг вперед, в белую мглу. В метель, которая была не только за окном, но и внутри каждого – метель отчаяния и страха. И от этого шага, возможно, зависело все. Не их жизнь – ценность отдельной жизни в этом новом мире стала слишком зыбкой, почти сомнительной. А то самое «между». Последнее, что отделяло их от зверей в норе. Та самая незримая связь, ради которой стоило просыпаться по утрам.

И это было страшнее любой стужи. Потому что холод тела можно было перетерпеть, согреться движением, огнем, тесной кучкой людей. Холод внутри, холод в этом «между» – он убивал навсегда. Надежнее любой пули.

В котельной после смерти Кости все делали то, что нужно, но движения стали замедленными, будто под водой. Даже огонь в буржуйке шипел приглушенно.

Вадим, Борис и Ирина готовились к завтрашнему походу. Проверяли обувь, набивали дыры в валенках обрывками поролона, точили на самодельном точиле ножи и лом. Алеша, набираясь сил, сидел и перематывал изолентой рукоятки инструментов – работа несложная, но дающая чувство причастности. Делать хоть что-то было лекарством от мысли: «Мы здесь просто ждем следующей смерти».

Катя не могла сидеть без дела. Ее ум, научный и цепкий, отказывался погружаться в эту трясину молчаливого отчаяния. Ему требовалась пища. Требовались данные. Даже если они ничего не меняли. Процесс познания, сам по себе, был последней тонкой нитью, связывающей ее с личностью Кати Снегиревой, биолога, а не просто выживальщицы в белом маскхалате.

Она натянула на себя все, что было, взяла маленький складной нож, несколько пустых, промытых баночек из-под детского питания и вышла в тамбур. Вадим поднял на нее глаза.

– Куда?

– На полигон. Ненадолго, – ответила она.

Он кивнул, не спрашивая, что это значит. Он привык к ее странным словам. «Полигоном» Катя называла замерзший внутренний двор котельной, заваленный промышленным хламом. Для него это была просто куча ржавого железа и снега. Для нее – поле для исследований.

На улице было, как всегда, около минус двадцати. Ветер стих, и холод повис в воздухе неподвижной, режущей глыбой. Катя сделала несколько глубоких вдохов, от которых закружилась голова, и двинулась к своим «точкам отбора проб».