Арон Родович – Сквозь метель 3 (страница 4)

– Пошли, – сказал он, и его голос снова стал обычным, плоским, усталым.

Обратный путь занял еще три часа. Они шли молча. Катя несла коробку, Вадим – лом. На его рукаве, на перчатке, были темные пятна. Не свои. Он вытер их о снег, но пятна въелись в ткань.

Они вернулись в Крепость затемно. Борис открыл дверь, быстро впустил их. Ирина тут же бросилась к Кате, хватая коробку.

– Это? Это оно?

– Азитромицин. Нужно развести водой, дать по схеме, – Катя говорила автоматически, как запрограммированный робот. – Нужна чистая вода и мерный шприц… в коробке должен быть.

Ирина уже рылась в коробке, доставая флаконы с порошком. Ее руки дрожали, но движения были точными.

Вадим прошел мимо них, сбросил маскхалат, бросил лом в угол и сел на свой ящик. Он снял перчатки, посмотрел на свои руки. Они были красными от холода, с трещинами на костяшках. Чистые. Но ему казалось, что на них все еще есть те пятна. Что они въелись в кожу, глубже кожи.

Он сжал кулаки, потом разжал. Повторил. Просто смотрел на них.

Борис подошел, сел рядом.

– Встретили кого-то? – тихо спросил он.

– Да, – коротко ответил Вадим.

– Пришлось?

– Да.

Борис вздохнул, кивнул. Он все понял и без слов. Он тоже когда-то, давным-давно, в другую блокаду, делал то, что нужно было для выживания. И тоже потом смотрел на свои руки.

– Иначе нельзя было? – спросил он уже совсем тихо, почти шепотом.

Вадим наконец оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на старика.

– Иначе он убил бы Катю. А потом и меня. Или мы его. Так было проще.

«Проще». Сломать человеку ногу и оставить его умирать в холоде было «проще». Логика нового мира. Беспощадная, простая, как удар ломом.

– Алеше, может, поможет, – сказал Борис, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры.

– Может, – согласился Вадим. Он снова уставился в пустоту перед собой. В ушах стоял тот самый хруст. Он слышал его снова и снова. И видел глаза того мародера. Не злые. Испуганные. Животные.

Катя подошла к буржуйке, пытаясь согреть окоченевшие пальцы. Она посмотрела на Вадима. Хотела что-то сказать. Спросить, как он. Но слова не шли. Вместо них в голове стояла картина: Вадим, прижимающий того человека к полу. Его лицо в тот момент. Не злое. Не яростное. Сосредоточенное. Деловитое. Как будто он чинил сломанную машину, а не калечил живого человека.

Она отвернулась, чувствуя холодную волну стыда. Не за него. За себя. За то, что в тот момент ее первой мыслью было не «останови его», а «спаси коробку». Она, ученый, гуманист, поставила коробку с антибиотиками выше человеческой жизни. Пусть и жизни мародера. Но жизни.

Костя наблюдал за всей этой немой сценой, прижавшись в своем углу. Он видел пятна на рукаве Вадима. Видел его лицо. И понимал. Понимал все. Он был из того же мира, мира «после». Мира, где такие решения становились обыденностью. Где цена жизни измерялась банкой тушенки или коробкой порошка.

Ирина развела лекарство и поила им Алешу, который был в полубреду, но хотя бы глотал. Катя, преодолев себя, подошла помочь, проверить дозировку.

Вадим так и сидел, глядя на свои руки. Он не чувствовал ни победы, ни облегчения. Только тяжелую, липкую усталость и странную пустоту внутри. Как будто часть его самого осталась там, в аптечном пункте, на полу рядом с тем, чью ногу он сломал.

Он совершил акт насилия не в порыве ярости, не в отчаянии. Хладнокровно. Эффективно. И это пугало больше всего. Потому что это значило, что он меняется. Что холод снаружи проникает внутрь. И однажды, возможно, он вообще перестанет что-либо чувствовать.

Снаружи снова завыл ветер. Крепость держалась. Они добыли лекарство. Они, возможно, спасут мальчика. Они выжили еще один день.

Но Вадим сидел и смотрел на свои руки, и думал о цене. И о том, что, возможно, скоро смотреть будет уже не на что. Потому что в мире, где чтобы остаться человеком, иногда нужно перестать им быть, легко потерять себя окончательно. И даже не заметить, когда это произойдет.

Глава 3

Глава 3

Антибиотик подействовал. Медленно, нехотя, но подействовал. Через два дня температура у Алеши стала спадать, не поднимаясь выше тридцати восьми. Судороги не повторялись. Он больше спал, чем бодрствовал, и когда просыпался, глаза его были ясными, хоть и глубоко запавшими. Он был слаб, как котенок, не мог сам подняться, но узнавал мать, мог пить воду и даже съел несколько ложек жидкой овсяной каши, которую Катя сварила из последних запасов.

Катя варила эту кашу на воде, экономя каждую крупинку, и смотрела, как пар поднимается над жестяной кружкой. Ей казалось, что вместе с паром уходит последнее тепло, последняя надежда на то, что всё образуется само собой. Когда Алеша проглотил первую ложку, не выплюнув, Катя почувствовала не радость, а что-то похожее на короткую передышку в забеге, который давно уже не спринт, а бесконечная марафонская петля, где финишная ленточка – мираж.

Облегчение, которое почувствовали все, было странным. Не радостным. Скорее, как если бы отступила острая боль, сменившись привычной, тупой ломотой. Одна проблема отступила, уступив место другим: запасы таяли на глазах, дров оставалось в обрез – Борис прикинул, что если топить так же экономно, как сейчас, то хватит дней на пять, не больше. А снаружи мир не стал добрее ни на градус. Ртутный столбик в термометре, который Катя держала в тамбуре, замер на отметке минус сорок два и, казалось, примерз к стеклянной трубке навечно.

Вадим почти не разговаривал. Он делал то, что было нужно: выходил нарубить лед для талой воды, проверял укрепления у двери, чистил снег у входа, который начал проседать под тяжестью новых сугробов. Но делал это механически, молча. Взгляд его был обращен внутрь себя, и то, что он там видел, видимо, не требовало слов. Иногда он ловил себя на том, что потирает ладонь, будто стараясь стереть с нее невидимую грязь. Ладонь помнила тепло чужой крови, хотя Вадим понимал, что это, скорее всего, просто игра воображения – он мыл руки ледяной водой до тех пор, пока кожа не становилась малиновой и не начинала зудеть.

Катя видела это. Она и сама не была в порядке. Сон ее стал тревожным, прерывистым. Она просыпалась от звука, которого не было – от того самого хруста. Или ей казалось, что в темноте, у стойки с инструментами, притаилась высокая фигура в мехах. Она лежала с открытыми глазами, вглядываясь в густую, маслянистую черноту, и считала про себя до ста, до двухсот, пока сердце не переставало колотиться где-то в горле. Она боролась с этим, стараясь уйти в рутину наблюдений, в заботу об Алеше. Наука была ее якорем, но теперь и он давал сбой. Цифры в блокноте – температура, давление, описание состояния атмосферы – казались ей бессмысленными заклинаниями, которые не меняли главного: они здесь, в ловушке, и выхода нет. Иногда она ловила себя на том, что смотрит на одну и ту же строчку в своих записях по пять минут, не в силах осмыслить написанное. «Давление 770 мм рт. ст., ветер северо-восточный…» Ну и что? Как это поможет Алеше, если каша кончится? Как это согреет их завтра ночью?

Костя, новый и нежданный обитатель Крепости, становился все тише. Сначала он пытался помогать по мере сил – подбросить дров в буржуйку, подать что-то Ирине. Но рана, которую они все считали неопасной, вела себя коварно. Краснота вокруг нее не спадала, а лишь побледнела, сменившись синеватым, нездоровым оттенком, который расползался от плеча к ключице тонкими, зловещими нитями. Сама рана сочилась мутной, дурно пахнущей жидкостью. У Кости поднялась температура. Сначала небольшая, потом все выше, до сорока. Он отнекивался, говорил, что это просто простуда, что он оклемается, что в его возрасте мужики и не такое вывозили. Но когда он пытался встать, чтобы дойти до угла, отведенного под отхожее место (ведро за ширмой из старого брезента), у него потемнело в глазах, он зашатался, схватился руками за воздух, будто пытаясь ухватиться за невидимые перила, и едва не рухнул. Вадим успел его подхватить, ощутив под тканью самодельной куртки жар, который шел от тела, как от печки.

Тело парня горело. Катя, осмотрев рану, молча покачала головой, поджав губы так, что они побелели. Антибиотики, припасенные для Алеши, были детскими, в суспензии, с истекшим сроком годности, и специфичными – узкого спектра действия. Для лечения инфицированной огнестрельной раны, где уже, судя по всему, начался сепсис, они не подходили. Да их уже и не осталось – курс нужно было выдержать до конца, и Катя педантично, через равные промежутки времени, поила Алешу розовой жидкостью из последнего флакона. Отдать их Косте значило убить Алешу. Не отдать – обречь Костю.

– Заражение, – тихо сказала она Вадиму, когда отошли в сторону, в самый дальний угол, к груде ржавых запчастей. Голос ее дрогнул. – Сепсис, наверное. Нужны другие препараты. Широкого спектра. Сильные. Внутривенно, может быть.

– Где мы их возьмем? – спросил Вадим, и в его голосе не было даже вызова. Только констатация. Тяжелая, как камни, которыми они подпирали дверь.

Катя ничего не ответила. Ответа не было.

Костя понял все без слов. Он видел их лица, когда они возвращались от угла. Видел, как Катя отводит глаза, как Вадим смотрит в пол. И, видимо, почувствовал что-то внутри себя, что-то необратимое. Как будто внутри лопнула туго натянутая струна. Он перестал бороться. Просто лежал на своем матрасе из тряпья, укрытый всем, что они могли ему дать – старой курткой Вадима, рваным одеялом, которое нашла Ирина, – и смотрел в потолок. Его дыхание стало шумным, прерывистым, с булькающим присвистом, от которого у Кати каждый раз сводило скулы.