Арон Родович – Пристанище Ноль. Вторая крутка (страница 8)

Внутренний хомяк сел столбиком и очень тихо спросил: а сколько такая строка стоит? Внутренняя жаба легла на строку всем телом и сказала: не отдавай. Оба, отметил я, даже не спорили — впервые на моей памяти.

— Предложение, — правый выложил на сукно лист. Плотный, под рыжей печатью, уже заполненный — моё имя стояло в шапке, вписанное заранее, и от этого заранее по хребту прошло то же, что от выметенной дорожки. — Договор сопровождения. Заинтересованные лица принимают на себя: защиту объекта, снятие всех текущих и будущих производств, снабжение по третьей категории. Носитель принимает на себя: профильные заказы. Изготовление. По спецификациям заказчика, из материалов заказчика, в сроки заказчика.

— Каких заказов? — спросил я, не притрагиваясь к листу.

— Первый заказ приложен, — сказал левый.

Второй лист лёг рядом. Я посмотрел. Я умею читать спецификации — я их писал двадцать лет. Мне хватило шапки, четырёх строк морфологии и графы «назначение», в которой стояло одно слово, и слово это было «санация».

Существо, описанное в заказе, предназначалось для работы по городам. По таким, как тот, что лежал за периметром выметенного двора. Я не буду пересказывать морфологию. Скажу как специалист: собрать такое нельзя. Такое можно только вырастить, и растить его должен тот, кто понимает в эмбриологии больше, чем в совести.

Я положил лист на сукно лицом вниз. Медленно, чтобы руки не выдали.

— Мелкий шрифт, — сказал я. — В договоре. Пункт о выходе.

— Выход по соглашению сторон, — сказал правый.

— Сторон — которых?

— Заинтересованных, — сказал левый, и я оценил честность формулировки.

— Я понял. — Я откинулся на спинку холодного стула. Солнце уже не било в глаза — я же сдвинул стул. Мелочь, а приятно. — Ответ: не сегодня. У меня объект на девятом дне жизни, тридцать три души на довольствии и производственная площадка размером с один терминал. Носитель, которого вы ждали дольше, чем помните, может подождать ещё — по вашим же меркам это даже не пауза. Оформите как отсрочку.

Трое переглянулись — впервые за всю явку. То есть я думаю, что это было «переглянулись»: лица не шевельнулись, но что-то прошло по столу слева направо и обратно, как ток по шине.

— Отсрочка, — сказал средний, — оформляется. Интерес капитализируется. Вы понимаете это слово, владелец?

— Я понимаю это слово, — сказал я. — Оно означает, что чем дольше я думаю, тем дороже буду стоить. У вас с системой одна школа тарифов.

— У нас с системой, — сказал средний, — одна бухгалтерия.

И вот здесь — на слове «бухгалтерия», ровно на нём, это я запомню навсегда — у меня перед глазами развернулась строка. Не на стеле, не на листе. Прямо в воздухе, поперёк зелёного сукна, рыжая, срочная, моя:

[Пристанище №1 Земли: нарушение периметра.]

[Источник: внутренний.]

Тело сработало первым — я оказался на ногах, стул отлетел, ладонь Алёны уже лежала у меня на плече, а ствол уже смотрел на стол. Потом догнала мысль, и мысль была простая и ледяная: внутренний. Не «атака». Не «взлом». Источник — внутренний. Изнутри. Из дома, где я оставил тридцать одну душу и приказ не открывать.

— Сядьте, — сказал левый.

— Производство не завершено, — сказал правый.

— Завершено, — сказал средний, и оба замолчали. Он собрал листы — мой, с отказом, отдельно, — сложил в папку и посмотрел на меня своим человеческим взглядом с чужого лица. — Решение принято. Фонд — ваш. Отсрочка — оформлена. Интерес — капитализируется. Вы свободны, владелец. Мы не задерживаем.

Уже разворачиваясь, уже почти бегом, я услышал в спину его голос — тёплый, усталый, докторский:

— И, Артём Ильич. Когда будете дома — пересчитайте всё, что вам дорого. Это не угроза. Это профессиональный совет человека, который работает с описями.

Обратно мы не шли — мы бежали. Выметенная дорожка кончилась за первым же поворотом, как обрезали, и дальше был обычный мёртвый город, по которому не набегаешься: стекло, пепел, проломы, дважды — я слышал — что-то поднималось на звук наших шагов, и дважды Алёна разворачивалась на бегу, не стреляя, и оно передумывало. Млякс висел в капюшоне молча. Один раз сказал:

— Хозяин. Что бы там ни было — оно уже было. Плашка приходит по факту. Ты бежишь к последствиям, не к событию.

— Знаю, — выдохнул я.

— Тогда зачем бежишь?

— Затем же, зачем ты орёшь, когда падаешь. По протоколу вида.

Дверь я увидел за квартал — и с квартала же увидел, что она закрыта. Рыжий контур на серой стене, ровный, целый, штатный. На секунду отпустило. А потом мы добежали. Я прижал ладонь к контуру, рванул створку — порог пропустил нас без единого вопроса. Внутри я увидел двор, и всё, что отпустило, вернулось и село на грудь.

Двор стоял. Дома стояли, свод горел каждым третьим светильником, терминал светился в дальнем конце — всё цело, всё на местах. Люди были живы. Люди стояли одной толпой посреди двора, тихие, как на панихиде, и смотрели на меня. У избы, привалившись спиной к стене, сидел Палыч — живой, серый лицом, с правой рукой, замотанной чем-то бурым, и Вера как раз затягивала узел. Рядом лежала Найда. Она дышала — бок ходил часто и мелко, — и на боку у неё, от лопатки к рёбрам, шла полоса, будто по собаке провели раскалённой линейкой. Таня стояла над ними с половником, и по её лицу я впервые понял, как выглядит человек, которому некого было ударить.

— Доложи, — сказал я Палычу, потому что если бы я сказал что-нибудь другое, голос бы у меня не выдержал.

— Тринадцать сорок, — сказал Палыч ровно, по-уставному, глядя перед собой. — Пацан встал с лежанки. Максим. Прошёл двор. Я окликнул — он не обернулся. Подошёл к двери и взялся за неё, как за свою. Я — следом, за плечо его... — Палыч посмотрел на свою замотанную руку с чем-то вроде недоумения. — Не он. Я даже не понял, что. Дверь уже была открыта, и оттуда — вошло. Спокойно вошло, доктор. Не ломилось, не грызло. Вошло, как входят по накладной. Я стоял между ним и детьми, ну и... постоял, сколько смог. Найда дольше стояла. Дверь я закрыл, как они ушли, — доковылял и закрыл, на это меня хватило.

— Что взяли?

— Ящик. — Палыч кивнул на пустой угол под навесом, где до полудня стоял фиолетовый футляр — второй, гудящий, тот, что «отвечал». — Только его. Больше ни к чему не притронулись. И пацана. Пацан сам ушёл, доктор. Своими ногами. Впереди них.

Оксана сидела на крыльце избы. Прямо, неподвижно, сложив руки на коленях, как сидят в коридорах больниц, когда операция идёт слишком долго. Она не выла, не плакала — она смотрела в одну точку, и точкой этой была дверь. Алиса спала у неё на руках — её, видимо, милосердно сморило. Я подошёл. Я не знал, что говорить. За двадцать лет врачебной работы у меня были заготовки на любую смерть — на эту не было.

— Он ведь не Максим был, — сказала Оксана тихо, не отрывая глаз от двери. — Да?

Я молчал.

— Я мать, — сказала она так же тихо. — Я знала, что что-то не так. С самых путей знала. Максимка левша был. Этот ложку в правой держал. Я себе сказала — от страха переучился, бывает же. Я себе много чего говорила. Потому что если не он — тогда где мой?

И на это у меня тоже не было заготовки. Я положил ей руку на плечо — просто положил, как кладут шину: не лечит, но держит, — и она наконец закрыла глаза.

Гриша слез с конька нового дома последним — он просидел там всё это время, как приказано, и на лице у него было написано, чего ему стоило выполнить приказ «с крыши не слезать».

— Докладываю, — сказал он без предисловий, голосом инженера, читающего протокол испытаний. Руки у него ходили — он тёр ладони одну о другую, счищая с них крышу, холод, бессилие, и никак не мог счистить. — Всё время, что он у вас жил, над ним висела строка. Обычная, серая: «Максим». Как над любым из вас. Я на него смотрел сто раз — строка как строка.

— А в тринадцать сорок?

— А в тринадцать сорок он взялся за дверь, и строка погасла. — Гриша сжал ладони и перестал их тереть. — Не исчезла. Погасла, как лампа при просадке, — я такое на стенде ловил тысячу раз. И пока он шёл через порог, над ним было пусто. Как над тем, на путях. Я тебе про него рассказывал, доктор. Я тогда думал — сбой. Это не сбой. Это у них режим работы такой: пока изделие работает, оно — Максим. А когда его включают на полную — строке не хватает мощности врать.

Зузлик стоял у своей книги, раскрытой на ящике, и не писал. Впервые за девять дней — не писал. Потом взял перо, обмакнул и вывел одну строку, медленно, как высекают.

— Запись, — сказал он вслух, для протокола, которым был он сам. — «Житель Максим. Выбыл. Причина...» — Перо зависло. — Хозяин. У меня нет формы для этой причины.

— Пиши: «выбыл как груз», — сказал я.

И терминал, будто дождавшись формулировки, мигнул через весь двор — спокойно, буднично, той самой строкой, которую я, оказывается, ждал с той ночи, когда охотник провыл в темноту три коротких сигнала и увёл гончих порожняком:

[Обратный груз: забран отправителем.]

[Претензий к получателю: нет.]

[Спасибо за сотрудничество.]

— Спасибо, — повторил Млякс беззвучно, одними ушами. — За сотрудничество.

Кусю я увидел уже в сумерках, когда двор понемногу начал шевелиться, — Вера уводила детей, Таня гремела баком, потому что горе горем, а ужин по расписанию, и в этом была она вся, и это было правильно. Кукла лежала на пороге, у самого контура, лицом вверх. Не брошена — положена. Ровно, аккуратно, руки вдоль тельца, как укладывают то, что больше не понадобится, но что жалко ломать. Изделие вернуло реквизит.