Арон Родович – Пристанище Ноль. Вторая крутка (страница 9)

Я поднял её. Куся смотрела на меня нарисованными глазами, и в свете рыжих светильников морда у неё была самая обыкновенная — тряпичная, добрая, со стёршимся носом. Ею играл мой контингент. Её таскала за ногу Алиса. Ей молчаливый пацан — настоящий или нет — считал до ста, чтобы спать не так страшно.

Соня подошла и встала рядом. Взяла у меня куклу, осмотрела профессионально, как я осматриваю пациентов, поправила ей платье.

— Куся считала, — сказала она. — Каждую ночь. Я слышала через стенку, как он шептал. Досчитает до ста и начинает заново. — Она посмотрела на меня снизу вверх, и глаза у неё были сухие и очень взрослые. — Дядя Артём. А до скольки надо досчитать, чтобы Максима вернули?

Я присел перед ней на корточки. За её спиной горел терминал, стояли два дома, дышал мой немаленький уже посёлок — учтённый, прописанный, видный в реестрах всем, у кого есть допуск. Где-то в этих реестрах была строка про фонд, который мой. Строка про отсрочку, которая оформлена. Строка про интерес, который капитализируется. И где-то — не в реестрах, в папке с тесёмками — лежал заказ со словом «санация» и моё имя, вписанное заранее.

Такие, как они, не убивают. Такие, как они, оформляют. Что ж. Я двадцать лет отслужил в учреждении, где на каждый скальпель была амортизационная ведомость. Я умею в документы. Теперь у четвёртого делопроизводства есть встречный интерес — мой, — и я намерен его капитализировать.

— До скольки надо, — сказал я, — до стольки и досчитаем. Считать мы теперь умеем лучше всех в этом городе.

Я взял Кусю под мышку, Соню за руку и пошёл к избе — ставить Палычу нормальную повязку, смотреть Найдин бок, ужинать, жить. У порога я обернулся на дверь. Рыжий контур горел ровно, как ни в чём не бывало.

— Досчитаем, — сказал я двери. — И придём за своим. По форме.

Глава 5

— Туже, доктор, — сказал Палыч. — Это рука, а не барышня. Не разревётся.

— Это рука с рваным повреждением мягких тканей, — сказал я, накладывая тур за туром. — И барышень с такими я тоже перевязывал. Ревут, кстати, реже вашего брата. У них болевой порог честнее.

Мы сидели в избе, на лавке, при гирлянде и одной свече. Правое предплечье Палыча выглядело так, будто по нему прошлись столярным рашпилем — не укус, не разрез, а протяг: изделие даже не обернулось, когда убирало его с дороги. Кость цела, сухожилия целы, мышца потянута и вспахана. Заживёт. Я промыл, стянул края пластырными полосками и теперь бинтовал, стараясь не думать о том, что девятилетние руки такого не делают. Девятилетних рук там и не было. Там вообще не было ничего из того, что мы видели два месяца... неделю. Неделю и два дня. Время в этом мире врало на ощупь, как дешёвый термометр.

— До свадьбы заживёт, — подытожил я, закрепляя конец бинта. — Недели три правой не работать. Совсем, Палыч. Ложку в левую.

— Я из помпового с левой хуже стреляю.

Палыч положил перевязанное предплечье на колено и посмотрел на меня: ложку он бы ещё уступил, ружьё — вряд ли.

— Значит, три недели будете стрелять хуже. Или не стрелять. — Я посмотрел ему в глаза. — Вы мне нужны с рукой, а не с культёй, которую я отниму, когда туда зайдёт гангрена. Выбор поколения: дисциплина или ампутация.

— Понял, — сказал Палыч, и по интонации было слышно: понял и не согласен, но выполнит. Устав в нём был крепче обиды.

Найда лежала у печки, на брезенте, который Вера сложила вчетверо. Полоса на боку — от лопатки к рёбрам — уже не кровила: я промыл её ещё засветло, наложил давящую и теперь только проверил, не сползло ли. Собака дышала часто, но ровно, и когда я тронул край повязки, не зарычала — повернула голову и посмотрела. Взгляд у неё был рабочий. Так смотрит часовой, которого сняли с поста по ранению и который с этим категорически не согласен.

— Лежать, — сказал я ей. — Приказ по гарнизону. Рапорт о несогласии с лечением — лично, по форме.

Найда вздохнула всей грудной клеткой и положила морду на лапы. Приказы она понимала лучше половины людей.

Нити Зурршвана я не тронул ни для того, ни для другой. Девятнадцать штук в пенале — и я обнаружил, что стерегу их, как хомяк стережёт щёки. Повязка справится там, где справится повязка. Нити — на то, с чем повязка не справится. Внутренняя жаба, весь вечер молчавшая, одобрительно шевельнулась: не отдавай. Впервые за девять дней её жадность звучала не как порок, а как стратегия.

Ужин Таня выдала по расписанию — в этом была вся Таня. Мир может рухнуть, ребёнка могут украсть из-под трёх взрослых и одной собаки, но в семь часов будет каша, и попробуй не приди. Люди ели тихо. Не подавленно — тихо, как едят в доме, где случилось, и все знают, что случилось, и никто не хочет быть тем, кто заговорит первым. Дети сидели кучнее обычного. Алиса спала на руках у Ленки — не у матери. Это тоже все заметили, и никто не сказал.

Оксана так и сидела у избы, на крыльце. Прямо, аккуратно, руки на коленях — в той же позе, что днём, будто день просто продолжался вокруг неё, не задевая. Вера вынесла ей миску, поставила рядом на ступеньку, не сказав ни слова. Через полчаса забрала нетронутой и принесла кружку с кипятком. Кружку Оксана взяла. Держала в ладонях, не пила. Тепло она пока принимала только в той форме, которая не требует глотать.

Рядом с Оксаной нашлось место на нижней ступеньке. Присев на корточки, я протянул руку; она отдала запястье, как дают вещь. Под пальцами частил слабый пульс — сто десять. Шок как шок, по учебнику.

— Я не буду говорить, что всё будет хорошо, — сказал я тихо. — Я скажу то, что знаю как врач. Вы девять дней тащили двоих детей через конец света. Организм такое не прощает бесплатно, он выставит счёт — сон, аппетит, руки трястись будут. Это не слабость. Это физиология. Когда счёт придёт — приходите ко мне, я умею с такими счетами работать.

Она повернула голову. Посмотрела на меня — впервые за вечер в глазах было что-то, кроме двери.

— А по другому счёту? — спросила она ровно. — По главному. Вы умеете?

— Учусь, — сказал я честно. — Быстро.

Она кивнула и вернулась глазами к двери. Разговор был окончен, и это был лучший из возможных исходов — она задала вопрос. Люди в настоящем оцепенении вопросов не задают.

В избе меня перехватила Соня. Она сидела на краю топчана с Кусей на коленях и осматривала куклу с тщательностью приёмной комиссии — заглянула под платье, прощупала швы, отогнула тряпичные руки, одну за другой.

— Проверяю, — пояснила она, не дожидаясь вопроса. — Вдруг они в неё что-нибудь положили. Или вынули.

— Логично, — признал я и присел рядом. — Разреши ассистировать. У меня стаж.

Мы осмотрели Кусю вдвоём, по протоколу — я прощупал набивку — вата, свалявшаяся от старости, ничего инородного, — Соня проверила лицо и волосы из ниток. Кукла как кукла. Самый обычный предмет из всех, что побывали в этой истории, и почему-то от этого — самый жуткий.

— Целая, — подытожила Соня и вдруг сказала, глядя не на меня, а на куклу: — Он с ней аккуратно. Всё время аккуратно был. Даже когда уходил — положил, а не бросил. — Она разгладила кукле платье. — Так не бывает, чтобы совсем понарошку. Хоть немножко, но по-настоящему. Да?

Вопрос был из тех, на которые у науки нет инструментов. У изделия, скопировавшего мальчика целиком, до ресниц, могло скопироваться и что-то ещё — привычка беречь куклу, жест, которым её кладут. Копия жеста. Отпечаток чужой нежности, снятый вместе со всем остальным.

— Не знаю, — сказал я, не соврав ни буквы. — Но когда мы найдём настоящего, у тебя будет, у кого спросить, как оно было по-настоящему.

— Тогда Куся пока поработает у меня. — Соня спрыгнула с топчана и одёрнула на кукле платье, как одёргивают халат перед сменой. — Вернём владельцу под расписку. У дяди Зузлика научилась, — добавила она, поймав мой взгляд.

С топчана у стены подал голос Витя — он не спал, конечно. Он теперь вообще плохо спал, и я его понимал.

— Доктор. — Голос был сиплый, но ровный. — Я вот лежу и считаю. Я с ним про рыбалку разговаривал. Три вечера. Рассказывал ему, как на мормышку брать. Он кивал. — Пауза. — Скажи мне как специалист: оно теперь там, у своих, докладывает про мормышку? В отчёте, по форме? «Объект наблюдения сообщил следующие сведения о ловле на безмотылку»?

— Вить.

— Не, ты не подумай, я не жалуюсь. — Он смотрел в свод, и в углу рта у него дёргалось что-то среднее между усмешкой и другим. — Я просто хочу знать, на каком я теперь учёте. Как свидетель прохожу или как дурак.

— Как источник разведданных о мормышке, — сказал я. — Засекреченный. Спи. Шов не трогай.

— Есть не трогать, — сказал Витя и, помолчав, добавил тише: — Найдите пацана, доктор. Настоящего. Который про рыбалку не слышал ещё.

Вера нашла меня на полпути между избой и терминалом — вышла из темноты с двумя кружками и сунула одну мне в руки, не спрашивая.

— Кипяток с сушёной мятой, — сказала она. — Таня ещё с пятиэтажки насушила, из своих кухонных запасов. Пей. У тебя лицо человека, который забыл, что у него есть тело.

Я отпил. Мята была настоящая, горячая, с дымком — тело немедленно вспомнило о себе всем сразу — спиной, ногами, суточной щетиной.

— Спасибо.

— Угу. — Она стояла рядом, плечом почти к моему плечу, и смотрела туда же, куда я, — на рыжий контур двери. — Скажи мне одну вещь, только без своих «по формам». Мы его найдём?