Арон Родович – Пристанище Ноль. Вторая крутка (страница 10)

— Не знаю, — сказал я. — Знаю, что искать будем правильно. Это больше, чем у нас было утром.

— Ясно. — Вера помолчала. — Врать ты так и не научился. Это, между прочим, единственное, что мне в тебе нравится, — соврала она, отняла у меня пустую кружку и ушла к избе, и походка у неё была такая, что я три секунды смотрел вслед, а внутренний хомяк вежливо напомнил, что совещание.

Узкий круг я собрал в темноте, у терминала, когда изба затихла и двор лёг. Млякс — на стеле. Зузлик — при книге, разложенной на ящике. Гриша — на брикете, локти на коленях. Геннадьич — с термосом, из которого он разлил по кружкам что-то, что называл чаем по праву давности. Алёна стояла у будки, вполоборота к нам, вполоборота к двери — она слушала, но пост не бросала, и я оценил.

— Разбор, — сказал я. — По порядку. Без эмоций, эмоции потом, на них сейчас нет бюджета. Первое: как нас обманули.

И я разложил — вслух, по пунктам, как раскладывал бы летальный случай на утренней конференции. Изделие вошло к нам пять дней назад, в первой пятёрке, с готовой строкой, с готовой матерью и с готовой легендой — молчание, шок, всё объяснимо, всё трогательно. Осмотр его не поймал, потому что осмотр искал травмы и истощение, а не подмену, — шов-проверку мы придумали позже, уже на Грише. Это не личина, натянутая на тварь, это изделие, собранное целиком, до последней ресницы. Карантин не поймал. Порог не поймал — и порог не виноват, у порога перед глазами была строка жителя, а житель проходит целиком, таков устав. Мы сами прописали его. Первым, вне очереди. Он сам попросился первым — и я по сей час не знаю, что это было: насмешка или производственная необходимость.

— Протокол в этом месте требует найти виновного, — сказал я. — Докладываю: виновного нет. Есть система проверки, рассчитанная на тварей, и есть изделие, рассчитанное на систему проверки. Мы проверяли на фальшивую личину. Нам прислали настоящего мальчика. Настоящего снаружи — до последней складки на шее. Я смотрел. Я сам смотрел.

— Ты сейчас делаешь то же, что с Гришей, — подал голос Млякс. Он сидел на стеле, обернув хвост вокруг лап, и уши его висели, как флаги в безветрие. — Шесть фактов сложил в диагноз, диагноз оказался кривой — и ты теперь пережёвываешь собственную голову. Докладываю как демон с двенадцатилетним стажем: голова у тебя исправная. Просто там, наверху, — он дёрнул ухом куда-то в сторону свода, — работают существа, у которых стаж длиннее.

— Принято, — сказал я. — Второе. Что мы знаем о том, что произошло. «Обратный груз забран отправителем». Перевожу с системного. Изделие никто у нас не крал — его отозвали. Как отзывают командированного. Оно встало, открыло дверь правом жителя — правом, которое мы ему сами выдали, — впустило приёмную комиссию, выдало груз и ушло. Геннадьич при слове «комиссия» хрустнул кружкой — я думал, керамика не хрустит, оказалось, хрустит. Претензий к получателю, как нам вежливо сообщили, нет. За сотрудничество — спасибо. — Я услышал, как у меня самого дёрнулась щека. — Обратите внимание на выбор груза. В доме было чем поживиться — нити, образцы, касса, документы. Взяли одно. Футляр. Тот, который гудел и отвечал первому. Они пришли не грабить. Они пришли по описи — за своим. Всё остальное их не интересовало, включая нас.

— Не включая, — сказал Гриша, не поднимая головы. — Поправка. Они оставили тебе куклу. Аккуратно. Это не «не интересовало». Это расписка в получении.

В темноте стало на градус холоднее. Он был прав, и от этой правоты хотелось вымыть руки.

— Третье, — сказал я. — Главное. Настоящий Максим.

Все, кто был у терминала, чуть сдвинулись — не телом, вниманием. Даже Алёна у будки повернула голову на четверть.

— Изделие заняло его место не вчера. Оксана говорит — с путей. С самого начала, с дороги, до нашей двери. Значит, подмена произошла там, на железке, в ночь перед тем, как пятёрка дошла до нас. И у нас есть ровно одно наблюдение из того места и того времени. — Я посмотрел на Гришу. — Твоё.

— Человек без строки, — сказал Гриша. Он потёр ладони — той самой манерой, счищающей с рук невидимое. — Я его видел один раз, издалека, на путях. Над всеми что-то висит. Над тварями — их паспорт. Над людьми — серое, короткое. Над этим — ничего. Дыра в воздухе. Я тогда решил — сбой, я на тот момент третьи сутки не спал нормально. Теперь я думаю... — он поднял глаза, — теперь я думаю, что видел процесс. Или того, кто процесс обслуживает. Точку я помню. Плюс-минус пролёт.

— Четвёртое. — Я обвёл их глазами. — Что делаем. Докладываю решение, возражения приму сейчас, потом не приму. Мы подаём встречное производство. Не вопль, не жалобу — производство, по форме, с номерами накладных. У них на нас папка? Отлично. Папка — это переписка. А переписка — это канал. И мы идём на пути. Не отдельным выходом: завтра у нас инсулин, у Зинаиды Марковны счёт на дни, я обещал. Но мы идём. Завтра начнём с аптеки; до путей дойдём, если позволят руки и груз. Две цели на один маршрут: лекарства и точка Гриши.

— Возражение, — сказала Алёна от будки, не оборачиваясь. — Не по сути. По составу. Ты с утра достраивал дом, в полдень ушёл на явку, а под вечер у тебя украли ребёнка. Один день, доктор. Ты пойдёшь в город с руками, которые вот прямо сейчас трясутся. Я вижу отсюда.

Я вытянул перед собой ладони. Тряслись. Не сильно — на два балла по моей внутренней шкале, — но для человека, собравшегося читать следы на путях, два балла это много.

— Возражение принято, — сказал я. — Выход после полного сна. Ещё?

— Дополнение, — сказал Геннадьич и поднял с земли фанерку, на которой белел приколотый лист. — Не моё, студента. Он до отбоя сидел, стеснялся подойти.

На листе — я поднёс его к гирлянде — была карта. Рисованная от руки, но с масштабом, с розой ветров и с легендой в углу — наш тупик, пятиэтажка, переезд, и цепочка кружков вдоль двух улиц, каждый пронумерован.

— Аптеки, — сказал Геннадьич с гордостью, которую даже не пытался скрыть. — Костя по головам опросил всех, кто где жил и какие аптеки помнит. Шесть точек. Нумерация по удалению от двери. Возле третьей крестик — там Палычевы видели гнездовье, он предлагает обходить по параллельной. Пацан прикинул даже время — с тачкой плюс сорок минут, без тачки быстрее, но унесём меньше. Внизу листа была приписка мелким почерком отличника: «время указано без учёта происшествий».

— Он спрашивает разрешения завести на это отдельную папку, — не удержался Зузлик — в голосе стояла нежность мастера, увидевшего смену. — Я выдал ему вторую чернильницу. Из своих.

Я смотрел на кружки. Аптека номер два стояла в полутора кварталах от переезда — от путей, от точки Гриши, плюс-минус пролёт. Маршрут складывался сам, как складывается диагноз, когда все анализы наконец на столе.

— Утверждаю, — сказал я. — И передайте студенту: пусть заводит папку. У нас в хозяйстве бумага побеждает чаще дубинки.

— Ещё, — Зузлик кашлянул с достоинством пыльного шкафа. — Хозяин. У меня вопрос учёта.

Кто-то — кажется, Геннадьич — издал звук, который у интеллигентного человека заменяет стон. Зузлик не повёл ни ухом.

— Строка жителя Максима, — сказал он. — Ты продиктовал: «выбыл как груз». Я записал. Книга запись приняла. Но строка не закрывается.

— В смысле — не закрывается?

— В прямом. — Зузлик развернул книгу к свету гирлянды, и я увидел разворот: убористые столбцы, знакомая каллиграфия, и одна строка, подчёркнутая дважды. — Порядок такой: житель выбывает, я подвожу черту, книга гасит строку. Сорок лет так. Четыреста, — поправился он, покосившись на меня, — по ощущениям. Я подвёл черту. Смотри.

Я наклонился. В колонке «Максим, 9 лет, житель, вписан первым» стояла черта — ровная, зузликовская. А под чертой, тем же почерком, которым книга писала всегда, когда писала сама — без пера, без руки, буквами, проступающими из бумаги, как синяк, — было выведено:

«Строка закрыта. Учёт продолжается».

— Это она сама, — сказал Зузлик без выражения. — Я такого оборота не знаю. «Учёт продолжается» пишут, когда объект учёта существует. Закрытая строка существовать не может. Это... — он поискал слово и нашёл самое страшное из своих: — Это не по форме.

— Может, она про изделие? — спросил Геннадьич. — Оно ж где-то есть. Ушло, а не померло.

— Изделие никогда не было объектом моего учёта, — сказал Зузлик с холодом оскорблённого профессионала. — Я веду души. Изделие — тара. Я не учитываю тару, которая ходит.

Стало тихо. Млякс на стеле медленно, очень медленно развернул уши в сторону книги — так локатор доворачивается на цель.

— Хозяин, — сказал он тонко. — Спроси её.

— Кого?

— Книгу. Она сегодня разговорчивая. Зузлик, задай уточняющий. По форме. Она любит по форме.

Зузлик посмотрел на Млякса, на меня, на книгу. Взял перо с видом сапёра, берущего щуп. И вывел под самозваной строкой, каллиграфически, с нажимом: «Уточнение к записи: указать основание продолжения учёта».

Секунду не происходило ничего. Потом бумага потеплела — я почувствовал это с полуметра, щекой, как чувствуешь открытую духовку. И под вопросом Зузлика, из глубины листа, проступил ответ. Четыре слова.

«Строка изъята. Носитель жив».

Первым звуком был скрип — Зузлик вцепился когтями в края книги так, что дерево ящика под ней хрустнуло. Вторым — мой собственный выдох. Я стоял над разворотом, читал четыре слова, и внутри меня, где-то между жабой и хомяком, поднималось чувство, которому я не сразу подобрал название, потому что за девять дней отвык. Надежда. Злая, рабочая, с зубами.