Арон Родович – Пристанище Ноль. Вторая крутка (страница 7)

— Всех поймал?

— Мышей — да. Людей пересчитывали дольше. Один доцент ушёл через запасной выход и вернулся за портфелем, когда его уже считали пропавшим.

Вера улыбнулась — сначала одним уголком губ, потом перестала сдерживаться.

— А премию дали?

— За другую работу. За эту дали новое правило: Артёма Ильича после восьми в корпус одного не пускать.

— Правильное правило.

Она поправила мне ворот халата. Задержала ладонь у ключицы на секунду, которой вполне хватило, чтобы я забыл про индексированную лабораторию.

— Здесь после восьми тоже один не ходи, — сказала она. — Если опять что-нибудь засветится — меня позови. Мышей отличать я умею.

Я допил чай. Записать рост цены можно было потом. Сейчас у меня был дом, который мы только что построили, и человек, которому я обещал вернуться.

Полдень собирался над Пристанищем честно и неотвратимо. Я переоделся в чистый халат — второй, из капсулы, припасённый на случай, который я сам себе не формулировал, — и вышел к двери. У двери уже стояли Алёна — с автоматом, в полной сборке, свежая, злая и выспавшаяся — и Млякс, который влез мне в капюшон молча, по-деловому, как садятся в служебную машину.

— Порядок на время явки, — сказал я двору, и двор затих. — Старший по обороне — Палыч. Старший по хозяйству — Вера с Таней. Старший по учёту — Зузлик. Гриша — на крыше нового дома внутри. Смотри и на дверь, и на двор. С поста не уходить, обо всём докладывать Палычу. Дверь после нас закрыть и не открывать никому, кроме нас. Совсем никому. Если постучит кто-то голосом человека — тем более не открывать: наших людей снаружи не осталось.

— А если вы не вернётесь к ночи? — спросил Палыч. Без драмы, по-военному — уточнял вводную.

— Вернёмся, — сказал я. — У заинтересованных лиц ко мне интерес. Интерес — это надолго. То, что приносит проценты, не убивают.

— Такие, как они, — сказал Млякс из капюшона очень тихо, только для меня, — хуже. Такие, как они, оформляют.

Часы показывали одиннадцать десять. До конца окна — полчаса; на дорогу оставалось двадцать минут. Лист явки я достал из кармана уже на пороге. Печать была горячая — горячее, чем утром, горячее, чем вчера, — срок дозревал во мне, как нарыв. Я развернул лист, и рыжие буквы приглашения шевельнулись, перестраиваясь, — добавилась строка, которой раньше не было:

[Ожидаем. Сопровождение: допускается. Опоздание: не рекомендуется.]

— Вежливые, — сказала Алёна и проверила предохранитель.

Я шагнул в контур.

— Тянет влево, — сказал я. — Значит, нам влево.

Лист явки работал компасом. Я держал его на раскрытой ладони, и рыжая печать грелась то сильнее, то слабее, как игра в «горячо-холодно», в которую я последний раз играл лет сорок назад и по которой не скучал. Печать была за «горячо». За «холодно» отвечало всё остальное — город.

Мы шли уже двадцать минут — я впереди с листом, Алёна на полшага сзади и левее, стволом по секторам, Млякс в капюшоне, тихий, как просроченная справка. Маршрут вёл не к вокзалу и не к площади — он вёл дворами, и дворы эти были выметены. Не в переносном смысле. Среди города, засыпанного пеплом, стеклом и тем, о чём я старался не составлять мнение, лежала полоса чистого асфальта шириной в ковровую дорожку — и тянулась она ровно туда, куда тянула печать.

— Дорожку постелили, — сказала Алёна, не поворачивая головы. — К нам так комиссия приезжала в часть. Плац красили за ночь.

— Плац хотя бы красили свои, — отозвался я. — Кто выметает дорожку в мёртвом городе?

— Те, кто не любит пыль на документах, — сказал Млякс из капюшона. Голос у него был ровный и без интонаций, из окошка выдачи справок, и я знал этот голос — так он говорил, когда боялся по-настоящему.

Приёмная обнаружилась в четвёртом по счёту дворе-колодце — если слово «приёмная» вообще применимо к тому, что мы увидели. Посреди двора, между сгоревшей «газелью» и детской горкой в виде слона без хобота, стоял стол. Длинный, канцелярский, крытый зелёным сукном, с тремя стульями по дальней стороне. Над столом не было крыши — над столом было мартовское небо, и в этом небе не летало ничего, что летает над остальным городом. Перед столом стоял один стул. Пустой. С прямой спинкой.

За столом сидели трое.

Организм отработал раньше головы — шаг сбился, ладони пошли холодом, и только потом голова разложила увиденное по полочкам и доложила, что именно не так. Не рост — обычный. Не одежда — пиджачные пары пепельного цвета, я такую уже видел. Лица. У всех троих были лица — обычные, человеческие, из паспортного стола, — и все три лица сидели на головах с той же степенью родства, с какой сидит на человеке казённый халат. У левого лицо было чуть велико и еле заметно съезжало к подбородку. У правого — чуть мало, и кожа на скулах натягивалась, как перчатка не по размеру. У среднего лицо сидело идеально. Почему-то именно от среднего хотелось отойти подальше.

— Владелец Пристанища номер один Земли, — сказал левый. Голос шёл изо рта, как положено. — Ильин Артём Ильич. Явка в срок. Отмечено.

— Сопровождение: двое, — сказал правый. — Допустимо. Отмечено.

Средний ничего не сказал. Средний смотрел.

— Присаживайтесь, — сказали левый и правый одновременно, и от этой синхронности у меня заныли зубы.

Я сел. Стул был холодный и стоял так, что солнце — белое, мартовское — светило мне ровно в глаза. Классика жанра, отработанная задолго до всяких Пределов. Я сдвинул стул на полметра вбок, не спрашивая. Левый сделал пометку.

— Производство о фонде Седьмого Предела, — начал левый, раскрывая папку. — Существо вопроса. Фонд четыреста лет состоял на консервации. Вскрыт. Перемещён. Согласование с заинтересованными лицами получателем не запрашивалось. Заинтересованные лица рассматривают объём встречных обязательств получателя. Получатель — вы.

— Получатель готов, — сказал я. — Начнём с документов.

И я выложил на зелёное сукно то, что Зузлик собирал мне вчера полночи, слюнявя перо и приговаривая «этим — только по форме, хозяин, форма для них как для тебя скальпель». Заверенные копии. Акт обнаружения бесхозного объекта. Опись — тридцать один лист изъятого, побуквенно. Заявление штатной единицы о переводе. И главное — докладную о необходимости ревизии склада, поданную за сотню лет до вскрытия, с входящим номером и резолюцией «Ожидайте».

— Фонд не был вскрыт без согласования, — сказал я. — Фонд был вскрыт после согласования, которое ваша сторона оформила словом «Ожидайте» и не исполнила за сто лет. Штатная единица склада ожидала. Не дождалась. Оформила по инструкции, действующей на момент оформления. Если у заинтересованных лиц есть претензии к срокам — у меня встречный вопрос о сроках рассмотрения докладных.

Левый взял докладную. Читал долго — или делал вид, глаза у него не двигались, двигался только лист. Потом передал правому. Правый передал среднему. Средний не взял — лист лёг перед ним на сукно, и средний накрыл его ладонью. Просто накрыл. У меня возникло стойкое ощущение, что документ прочитан.

— Форма соблюдена, — признал левый с лёгким удивлением конторщика, у которого посетитель внезапно принёс все справки. — Претензия по факту вскрытия несостоятельна.

— Тогда о чём производство? — спросил я.

Пауза. Из тех пауз, ради которых собираются такие столы.

— Производство, — сказал правый, — о встречных обязательствах. Фонд признан за вами. Интерес остаётся за нами.

На слове «признан» я поправил на сукне край своей описи. Теперь это была опись моего фонда даже по их формулировке.

— Интерес — к фонду?

— Интерес, — сказал левый, — к получателю.

Стало тихо. Где-то за периметром двора, в настоящем городе, что-то далеко и глухо упало. Млякс в капюшоне перестал дышать. Алёна за моей спиной стояла так неподвижно, что её можно было вносить в опись как элемент конструкции.

— Вы владелец объекта с аномальной динамикой, — начал правый, и по тому, как он заговорил — быстрее, живее, почти по-человечески, — стало ясно, что предыдущие полчаса были прихожей. — Девять дней: уровень один, двадцать учтённых жителей, тридцать три души, целостность сто двадцать. Это любопытно, но это не интерес. Интерес — ваша учётная строка. Класс.

— «Создатель существ», — сказал средний.

Он заговорил впервые, и я понял, почему от него хотелось отойти. У левого и правого голоса были канцелярские — бумага, шелест, входящие-исходящие. У среднего голос был нормальный. Тёплый, усталый, человеческий голос немолодого мужчины, каким спрашивают «ну что там с анализами, доктор?». На выданном лице этот голос сидел хуже, чем само лицо — на голове.

— Вы читали архив, владелец, — продолжил средний. — Первую запись. «Не верь слову создатель. Мы не создаём — собираем». Это не поэзия. Это производственная документация. Всё, что вы видели в нашем хозяйстве — охотники, гончие, пороги, дома, — сборка. Хорошая, старая, патентованная сборка. Узлы, замки, спецификации. Система собирает миры из готовых частей, как ваш новый дом — из ваших старых ворот. И система не умеет одного.

Он сделал паузу — не канцелярскую, человеческую. Так делает паузу врач перед словом, которое пациент запомнит на всю жизнь.

— Новых частей, — сказал я. Раньше него. Назло.

— Новых частей, — согласился средний, и выданное лицо попыталось улыбнуться. Мышцы сработали, улыбка собралась — по частям, как всё у них. — Последний носитель профильного класса перестал быть доступен давно. Настолько давно, что даже там, где помнят долго, помнят только его патенты. Реестр совместимых носителей пустовал. Девять дней назад в нём появилась строка. Одна. Ваша.