Арон Родович – Пристанище Ноль. Вторая крутка (страница 6)

Со шпалами вышло тяжелее и веселее. Штабель у переезда действительно оказался довоенным — шпалы срослись между собой в единый организм, и первый час бригада воевала с ними, как с крепостной стеной. Потом Фёдор-тракторист, до того молчавший, отодвинул всех кривой своей рукой, обошёл штабель кругом, поплевал на ладони и показал, куда бить и где качать, — и стена рассыпалась на брёвна за двадцать минут. Выяснилось, что он этот штабель когда-то сам и складывал.

— Я его складывал, чтоб стоял, — пояснил он, крестясь на упавшую шпалу. — А как сложено, так и разбирается, тут секрета нет. Секрет — когда сложено дураком, вот тогда наука.

К десяти утра во дворе Пристанища лежали две горы, и Костя с блокнотом объявил результат голосом диктора, зачитывающего сводку с фронта. Древесины — четыреста восемь килограммов, металла — шестьдесят три. С запасом. Бригада стояла вокруг, мокрая, ржавая, в креозоте, и смотрела на горы с тем особенным выражением, с каким смотрят на материализованную зарплату.

Один раз за утро работа встала. В начале девятого Гриша со своей крыши сказал негромко и без выражения:

— Строка. Собиратель, ранг D, два квартала, идёт вдоль путей.

И двенадцать человек беззвучно, в отработанном за восемь дней осады темпе, стекли с гаражей и легли между шпал. Алёна легла за колесо и повела стволом по конькам. Конвейер умер без команды: ножовка замерла в середине зуба, и в наступившей тишине стало слышно, как пощёлкивает остывающее железо.

Я стоял в дверном проёме тупика. За дальними крышами что-то двигалось — размеренно, по-хозяйски, — и потом вышло на конёк длинного дома у путей: высокая тонкая фигура, идущая по гребню крыши, как по тротуару, шагом существа, которому в этом квартале никогда никто не возражал. Одна рука свисала вдоль тела до самого колена. На коньке фигура остановилась — лицом в нашу сторону, — и весь тупик разом: двенадцать человек под шпалами, я в проёме, Млякс у моего сапога — перестал дышать, как один большой организм. Потом фигура повела длинной рукой по горизонту — словно пересчитала крыши, — и пошла дальше, за изгиб путей, не меняя шага.

Толя лежал рядом со мной и тихо, как чешут собаку за ухом, почёсывал лом по ржавчине.

— Спокойно, — просипел он. — Мимо идёт. По своему делу. Так и мы — по своему.

— Откуда знаешь?

— Тридцать лет в ЖЭКе. Я таких прохожих видал: кто по своему идёт — тот и есть самый страшный. Главное — под руку ему не попадаться.

Млякс выдал из-за сапога ровно одну строку, вполголоса:

— Ранг D. Идёт мимо. Значит, сегодня нам повезло. Либо она уже собрала.

Гриша на крыше молчал ещё минуты две, смотрел. Потом так же негромко, без выражения: «Ушла строка». Десять минут — от первой строки до последней — и конвейер возобновился с того же места, как плёнка после паузы.

Стройку начали в половине одиннадцатого. Я подошёл к терминалу, открыл витрину и выбрал строку, которую читал ещё в первую ночь, когда у меня было пять кило досок и много самоуверенности, — «Дом базовый, сборка. Древесина: 400. Металл: 60. Пепел: 500».

[Материалы: предоставлены. Разместите на площадке возведения.]

Дальше случилось то, ради чего, я считаю, стоило прожить эти восемь дней. Горы перетаскали на размеченную стройплощадку — Млякс бегал по периметру верёвки и визжал на каждого, кто заступал за колышек, — я подтвердил, дёрнул рычаг, и пол Пристанища открылся. Не разошёлся, не треснул — открылся, как открывается ладонь. Чёрная тёплая поверхность разложилась лепестками, и четыреста восемь кило дерева и шестьдесят три металла ушли вниз плавно, как в мёд. Пол закрылся. Секунд десять не происходило ничего.

А потом из-под земли начал расти каркас. Костяной, белый, знакомой мне до тошноты архитектуры — те же двойные головки, те же замки-фиксаторы, что жили у меня на полке в статусе образцов. Рёбра выходили из пола одно за другим, с сухим шелестом входя в пазы, и на глазах у тридцати трёх молчащих душ собирались в остов дома. По остову побежала обшивка — и я узнал доски. Наши доски, гаражные, со следами зелёной краски, только теперь они лежали ровно, плотно, шов в шов, будто их всю жизнь строгали под этот проект. Печная труба вышла из конька последней и встала с коротким костяным щелчком.

— Мы не создаём, — сказал я вслух, вспомнив запись первую дробь триста четырнадцать. — Мы собираем.

— Вот поэтому я и работаю в распределении, — сказал Млякс с непередаваемой гордостью, будто дом собрал лично он. — Творчество — это когда непредсказуемо. А у нас — сборка по спецификации. Красота.

[Возведение жилого фонда: завершено. Опорный жилой фонд: 2.]

[Вклад поселения в развитие объекта: зачтён.]

— Зачтён, — повторил Млякс медленно, взвешивая слово, как гирю. — Хозяин, запомни это слово. За работу система либо платит, либо «зачитывает». «Зачтён» — это значит «потом». У «потом» в этом мире бывают очень интересные проценты.

Таня уже стучала кулаком по свежей стене нового дома — стена отзывалась глухо и добротно.

— А печка? — потребовала она. — Печка настоящая?

— По спецификации, — сказал я. — Проверяйте. Если что — претензии в четвёртое делопроизводство, у меня как раз сегодня приём.

Таня проверила. Обошла дом по периметру с лицом приёмочной комиссии, заглянула под свес, толкнула дверь плечом, сунула голову в устье печи и долго там молчала. Вердикт вышел коротким и высшим из возможных — она ничего не сказала, а просто пошла за баком. Кухня переезжала в новый дом явочным порядком, не дожидаясь актов.

Позвонок несли втроём — я, Геннадьич и Фёдор. Двенадцать кило старой слоновой кости, тёплой, как живая, с рабочей резьбой по опорному торцу. Точка установки нашлась сама: между избой и новым домом, в геометрическом центре оси, пол Пристанища уже приготовил гнездо — тёмное углубление с ответной резьбой, которого вчера здесь не было. Я примерился, поставил позвонок вертикально и повернул.

Он пошёл сам. С третьего оборота резьбу повело из-под моих рук — позвонок ввинчивался в пол с нарастающим глубоким звуком, какой бывает, когда проворачивается что-то очень большое и очень старое, и на последнем обороте весь свод — все рёбра, от двери до терминала — отозвался одной длинной вибрацией, которую я почувствовал зубами и почему-то селезёнкой.

Свод дрогнул и раздался. Я видел это своими глазами и всё равно не верил. Рёбра над нами удлинились, шаг между ними стал шире, светильники — каждый пятый, рыжие — вспыхнули ярче и чаще, теперь горел каждый третий. Пол потеплел. Из ложбины водосбора долетел азартный вопль Толи: «Пошла! Вода пошла веселей!» Терминал печатал, не останавливаясь:

[Установка предмета «Позвонок осевой, ростовой»: завершена.]

[Уровень объекта: 1.]

[Целостность привязки: 120%.]

[Доступны меню: ремонт, планировка, реестр объекта.]

— Сто двадцать, — сказал Млякс севшим голосом. — Процентов. Хозяин. У тебя дом теперь здоровее, чем ты. Существенно здоровее.

Двор орал. Обнимались, стучали по новой стене, Фёдор крестился на свод размашисто, как на пасху, Зинаида Марковна с носилок утверждала, что всё это она предвидела ещё вчера. Соня немедленно повела делегацию детей на инспекцию нового дома. Вера на радостях обняла меня — коротко, крепко, по-хозяйски, — и организм в свои сорок пять откликнулся с энтузиазмом двадцатипятилетнего тела, которому я в очередной раз напомнил, что у нас режим и явка.

А я открыл витрину. Мне полагалось радоваться вместе со всеми — уровень, целостность сто двадцать, крыша над тридцатью четырьмя головами, — и я радовался, честно, но учёный внутри меня хотел проверить одну догадку. Догадка была простая и гадкая.

Лаборатория химерологии.

Один миллион четыреста тридцать семь тысяч пятьсот.

Ночью было миллион двести пятьдесят. Я перечитал трижды. Пятнадцать процентов. Ровно, до копейки, без объяснений — просто цифра стала другой, как будто всегда такой и была.

— Млякс.

Он заглянул в витрину. Уши сложились медленно, скорбно, как складывают знамя.

— Индексация, — сказал он. — Ты вырос, хозяин. Поздравляю. Вместе с тобой выросло всё, что ты хочешь. Система не умеет бесплатно — она даже дорожает за твой счёт. Ты теперь уровень один: значит, и мечта у тебя теперь классом выше. По прейскуранту.

— То есть чем быстрее я расту...

— ...тем быстрее дорожает то, ради чего растёшь. Да. — Млякс развёл лапами. — Добро пожаловать в экономику Пределов. Здесь морковку не просто вешают перед носом — её ещё и индексируют.

Глава 4

Я закрыл витрину. Жаба внутри меня молчала трагически, хомяк пересчитывал тысячу восемьсот пятьдесят и отказывался комментировать.

— Теперь опись, — сказала Вера у меня за спиной. — Пока ты не ушёл к своим заинтересованным. Эвакуация корпуса. Обещал.

Она протянула кружку. Я взял; пальцы у неё были тёплые, на большом — свежая белая полоска от бревна.

— Вывели колонию мышей с флуоресцентной меткой, — сказал я. — Аспирант плохо закрыл клетку. Вечером дежурный увидел зелёные огоньки в вентиляционной решётке и доложил об утечке неизвестного вещества.

Вера посмотрела на меня поверх своей кружки.

— Мыши светились?

— Очень убедительно. Особенно когда бежали по потолку.

— И ты эвакуировал корпус.

— Я мог сначала выяснять, что утекло. Только в корпусе ещё оставалась вечерняя группа. Вывел людей, закрыл вентиляцию, пошёл ловить.