Арон Родович – Пристанище Ноль. Вторая крутка (страница 5)

[Доступно повышение уровня объекта. Взнос: 2 000.]

[Подтвердить?]

Двор притих. Строки висели в воздухе, рыжие, спокойные, и предлагали мне уровень — вот прямо сейчас, сегодня, за один рычаг. Внутренний хомяк вытянулся столбиком и прижал щёки. Две тысячи — это почти всё, что есть. Внутренняя жаба даже не квакнула — она легла на кассу всем телом и сделала вид, что умерла.

— Хозяин, — начал Млякс осторожно, — я обязан озвучить, что предложение...

— Считаем, — сказал я. — Вслух и по ГОСТу. Костя!

Студент возник из темноты с блокнотом наперевес так быстро, будто всю жизнь ждал, что его позовут именно этим словом. За ним подтянулись Геннадьич с термосом, Толя, Алёна — совет собрался сам, без объявления, как собирается очередь.

— Вариант первый, — сказал я. — Плачу две тысячи, получаю уровень сегодня. В кассе остаётся триста пятьдесят. Домов как был один, так и остаётся один, и тридцать три души продолжают спать вповалку: половина — на брикетах под открытым сводом. Вариант второй: утром выносим из города четыреста кило дерева и шестьдесят металла, строим второй дом за пятьсот, ставим в ось позвонок — уровень тот же, но в кассе тысяча восемьсот пятьдесят, и у людей крыша. Вопросы?

— Один, — Костя поднял карандаш. — А позвонок точно сработает? Если нет — вы потеряете день, а у вас, — он покосился на мой нагрудный карман, и я отметил, что про лист явки уже знает весь личный состав, — а у вас срок.

— Совместимость полная, установка доступна, требование — два опорных фонда, — сказал я. — Это не гипотеза, это витрина. Система много чего умеет, но в спецификациях она не врёт. Врать в спецификации ей, судя по всему, религия не позволяет.

— Тогда чего считать. — Толя пожал плечами и сипло, со щелчком, откашлялся. — Ворота в гаражах — вот они, я три штуки из двери присмотрел. Петли гнилые, металл живой. Шпалы у переезда штабелем лежат, ещё довоенные, их креозотом на сто лет вперёд пропитало. Не такие объекты поднимали.

— Система, — сказал я терминалу, — предложение оценил. Отказ.

[Предложение сохранено в меню.]

— Ишь ты, — сказал Геннадьич с уважением. — Обиделась, но виду не подаёт.

Млякс сполз со стелы мне на плечо и произнёс в самое ухо, тихо и почти нежно:

— Ты сейчас отказал системе в двух тысячах, хозяин. Я с ней двенадцать лет и одиннадцать тысяч накладных. Так вот, послушай человека, то есть демона, с опытом: она не обижается. Она записывает.

Между лопатками прошёл холодок — ровный, казённый, как сквозняк из-под двери архива. Я велел себе считать его сквозняком.

План на утро собрали за полчаса, и это были хорошие полчаса — из тех, когда каждый в разговоре знает своё дело и не лезет в чужое. Толя рисовал углём на доске схему гаражного ряда — какие ворота брать, в каком порядке, где подпереть, чтоб не легло на ноги. Витя руководил из избы через открытую дверь — лежать молча при звуке слов «петли» и «демонтаж» он не мог физиологически, и его сиплый голос вклинивался в схему поверх Толиного — «съёмник не выдумывайте, берёте лом, полотно на себя и вбок, петля сама скажет, когда ей хватит». Алёна распределяла прикрытие — она с автоматом на точке между гаражами и переездом, Гриша — на крыше гаражного ряда, глазами.

— Наблюдатель докладывает голосом, — сказала она. — Тихим. Никакого героизма, увидел строку — сказал, дальше решаю я.

— Строку я вижу за квартал, — отозвался Гриша со своего места. Он сидел на брикете с краю круга, там, где свет гирлянды уже сдавался темноте, и с вечера прописки смотрел на всё это хозяйство, как инженер на чужой, но интересный стенд. — За квартал и скажу. Голосом. Я, гражданин начальник караула, своё отгеройствовал: двое суток хромал на здоровых ногах, куда уж дальше.

Порог считал Костя. У него в блокноте уже жила таблица. Четыреста шестьдесят кило общим весом, лимит переноса — пять кило на душу за проход, значит, девяносто два прохода, значит, при конвейере из двенадцати человек — восемь полных кругов на брата, а круг — это не двадцать метров до порога, круг — это снять, распилить, донести. Полчаса на круг, выходило меньше пяти часов. Костя доложил это с гордостью человека, который впервые в жизни применил высшее образование по назначению, и Зузлик, заглянув в его таблицу, издал звук, который у демонов его ведомства, видимо, означал «беру в аспирантуру».

— С рассветом начинаем, — подытожил я. — Рассвет в шесть тридцать, Геннадьич уточнял по своему графику: солнце с каждым днём встаёт раньше, будто ему тоже неймётся. К полудню я должен стоять в этой двери с уровнем за спиной.

— А в полдень что? — спросила Таня, которая слушала совет от кухни, помешивая в баке.

— А в полдень у хозяина приём у заинтересованных лиц, — сказал Млякс раньше, чем я успел открыть рот, и по тому, как ровно он это произнёс, было слышно, чего ему стоила эта ровность.

Укладывались долго — тридцать три души не умеют ложиться быстро, это я уже выучил. Изба набилась до последнего топчана, двор шуршал, кашлял, скрипел брикетами, где-то мать пела грудничку без слов, на одном гудении, и гудение это было древнее любой системы. Соня провела вечерний обход своего актива — проверила Алису, поправила на ней чужую куртку, а Максиму молча сунула Кусю — деловито, как сдают пост.

— До ста, — сказала она. — Ты опять весь день молчал. Куся будет считать.

Максим взял куклу и кивнул. Найда, лежавшая поперёк входа в избу, подняла голову, посмотрела на детей долгим собачьим взглядом — и опустила морду обратно на лапы.

Я не спал. Стоял у терминала, листал витрину — не покупать, просто смотреть, как смотрят на витрины все нищие люди во всех мирах. Лаборатория химерологии, профильный модуль, миллион двести пятьдесят тысяч. В пепле, разумеется, — других валют здесь не водится. Цифра не менялась от разглядывания. За миллион с четвертью мне предлагали смысл жизни — столы, штативы, инкубационные ниши, ростовые ванны — всё то, из чего меня выдернуло восемь дней назад вместе с халатом и недорезанным голубем. Хомяк тихо перебирал лапами — копи. Жаба молчала — не отдавай. Лист явки лежал в нагрудном кармане, рядом с зелёной лампочкой, и грел сквозь ткань — печать не остывала вторые сутки, как небольшая персональная изжога.

— Ты думаешь про явку, — сказал Млякс с плеча. Он тоже не спал. Подозреваю, что в эту ночь на тридцать три души спящих приходилось изрядно неспящих.

— Я думаю про формулировку, — сказал я. — «Явка добровольная», а решение примут по факту неявки. Это не приглашение, Млякс. Это выбор между подсудимым и заочно осуждённым.

— Это выманивание, — сказал Млякс просто. — Я тебе говорил на совете и повторю сейчас, пока никто не слышит: владельца не берут дома. Дома у тебя порог, привязка, стены. Тебя зовут туда, где всего этого нет. И ты пойдёшь, потому что не пойти хуже. Я это знаю. Я только прошу: приди туда дорогим. Уровень, полное поселение, учтённый фонд — пусть в их бумагах ты будешь не «чудак на нулёвке», а актив с описью. Активы с описью не исчезают бесследно. По активам с описью, — он вздохнул, — положено делопроизводство.

Где-то за избой одиночно, спокойно квакнул Федя. Здоровый квак, штатный. Я дослушал его до конца, и только когда тишина простояла целую минуту, обнаружил, что всю эту минуту простоял не дыша.

Рассвет пришёл серый, аккуратный, по расписанию Геннадьича. В шесть тридцать пять бригада стояла у двери — двенадцать мужиков в рабочем, Алёна с автоматом, Гриша в своём нелепом пальто, Толя с ломом наперевес, как со знаменем. Зузлик восседал на ящике у самого контура с раскрытой книгой — ему предстояло принять на баланс четыреста шестьдесят килограммов, и морда у него была торжественная, как у композитора перед премьерой.

— Двадцать шестое марта, — продиктовал он сам себе, выводя строку. — День девятый. Операция «фонд строительный». Начало — по готовности владельца.

— Готов, — сказал я и открыл дверь.

Город за порогом стоял тихий, выстывший за ночь, и в утреннем свете проступало то, чего днём не разглядеть: изморозь на воротах гаражей, ровную, нетронутую — ни одна тварь за ночь не прошла тупиком. Работа пошла с первых минут, и пошла так, что стало видно, на что эти люди потратили восемь дней осады — не только на страх. Толя у первых ворот работал ломом, как хирург зажимом. Подача, упор, короткое движение — и полотно, охнув ржавчиной, сходило с петель в четыре пары подставленных рук. Он гладил металл ладонью и ставил диагнозы — «живой», «крашеный, под краской язва, но живой», «этого не берём, этот гнилой насквозь, как отчётность у моего ЖЭКа».

Первые же ворота на весах Кости — весами служил безмен из будки и система рычагов, собранная Геннадьичем из лома и такой-то матери — потянули на сорок один килограмм. Их разрезали на девять кусков воротным же уголком и ножовкой, и конвейер пошёл. Человек берёт пять кило, два квартала не проходит — проходит двадцать метров до тупика, порог, «дзынь» строки поступления, разворот, обратно. Зузлик писал безостановочно. К седьмому часу утра его записи стали напоминать поэму — «металл листовой, оцинкованный, пять кг ровно, несён Севой, походка уверенная».

— Он что, походку в опись пишет? — тихо спросил я Млякса.

— Он счастлив, хозяин, — ответил Млякс тем же шёпотом. — Не мешай. Демон его ведомства последний раз видел живое движение фонда четыреста лет назад. Дай ему походку.