Арон Родович – Пристанище Ноль. Вторая крутка (страница 4)

— А чего она светится? — спросил подросток с царапиной.

— Потому что работает, — сказал я. — Начали. По одному. Зинаиду Марковну — первой, ей стоять тяжело.

Это был самый длинный час моей новой жизни. Двадцать три осмотра у стены мёртвого гаражного тупика, под прикрытием двух стволов, на нервах, на остатках послебоевой трясучки. Я смотрел зрачки, считал пульс на запястьях, заглядывал в глотки, вёл пальцами по шеям над воротниками — и каждый раз, убирая руку, думал одно и то же, коротко и зло: Гришу я тоже смотрел — и увидел ровно то, что он хотел мне показать. Глаза врача — не гарантия. Глаза врача — это просто всё, что у меня есть.

Заодно этот час стал моим первым настоящим приёмом. Зинаида Марковна получила диагноз, который знала, и обещание, в которое не поверила, но запомнила. Мужику с кривым предплечьем — Фёдор, тракторист, ломался о собственный трактор ещё до всякого апокалипсиса — я, прощупав костную мозоль, честно сказал:

— Срослось криво. Болит?

— К погоде.

— Погода тут не меняется, так что заживёшь. А захочешь по-хорошему — приходи, когда обустроимся. Сломаю обратно и сложу как надо.

— В смысле — сломаешь? — Фёдор отодвинулся вместе с рукой.

— В хорошем смысле, — сказал я, и очередь за его спиной нервно хихикнула. С этого «сломаю обратно» у меня, подозреваю, началась репутация.

Студента звали Костя. У него было истощение, треснувшее очко в оправе и цепкий, несмотря ни на что, взгляд, которым он на осмотре пересчитал мои инструменты, мою аптечку и, по-моему, мои зубы.

— Вы правда врач? — спросил он.

— Я хуже. Я учёный.

— А-а, — сказал Костя с облегчением. — То-то я смотрю, методика есть. У нас на пятиэтажке я запасы считал. Логистику могу. Только скажите честно: там, внутри, — он кивнул на стену с контуром, — метрика какая? Ну, система измерений. А то я слышал, как ваш зверь говорил «меры», а мерить надо в чём-то одном, иначе учёт поплывёт.

Я посмотрел на этого голодного очкарика, который перед дверью в демонический карман беспокоился о единстве системы измерений, и понял, что Зузлик сегодня получит лучший подарок за четыреста лет.

— Гость, — говорил я створке после каждого осмотра. — Один.

И они входили — по одному, из серого тупика в рыжий свет, и я слышал, как по ту сторону ахают, потому что по ту сторону их принимала Вера с кипятком, Зузлик с книгой, разложенной на ящике, как алтарь, и Соня, которая, по докладам, выстроила детей пятиэтажки в очередь и знакомила каждого с Кусей персонально.

Последними вошли Палыч с Найдой и я. Собаку я назвал отдельно: «Домашняя живность. Живое сопровождение». Палыч держал ошейник, пока терминал подтверждал допуск. Найда прошла без изъятия и без места в списке жителей.

Вход в зал я не забуду, наверное, никогда — не свой, их вход. Люди из подвального мира, восемь дней прожившие в бетонной коробке при свечах, выходили из серого тупика — и оказывались под сводом из рёбер, под рыжими светильниками, на чёрном тёплом полу, в пространстве размером с вокзал. Кто-то садился на корточки и трогал пол ладонью. Кто-то задирал голову и стоял так, покачиваясь. Таня, войдя, первым делом посмотрела не вверх, а на печную трубу избы — дымит ли, — и лишь потом позволила себе всё остальное. Фёдор-тракторист сказал «ёшкин свет» — и по инерции перекрестился на терминал, чем, кажется, польстил ему до глубины стелы.

Детей пятиэтажки принимала Соня. Она построила свой актив — Максима и Алису — встречающей делегацией и вела экскурсию голосом музейного работника: «Это печка, она горячая. Это Федя, он квакает двумя способами, один плохой. Это Зузлик, у него книга, он всех записывает, не бойтесь, это не больно. За водой — вон туда, там потолок плачет».

Зузлик переживал звёздный час. Массовое поступление душ он оформлял стоя, торжественно, требуя у каждого имя полностью, и когда Костя-студент в свою очередь спросил его, чему равна «мера» в метрах, Зузлик замер с пером на весу, посмотрел на Костю долгим взглядом существа, четыреста лет не встречавшего родственной души, и произнёс:

— Юноша. Останьтесь после переписи.

Расселение вышло честное и тесное: изба — детям, женщинам, старухе и лежачему Вите, остальным — двор, брикетные лежанки, будка и «как в армии, только потолок выше», по выражению Палыча, который лично развёл свой личный состав по местам, а сам занял пост у двери, сменив Алёну, не спавшую вторые сутки.

Найда обошла весь периметр, всё обнюхала, задержалась у полки с суставами охотника — шерсть на загривке встала и легла — и улеглась в итоге поперёк входа в избу, мордой к двери, из чего я заключил, что охрану детей она назначила себе сама.

Двор гудел. Тридцать три души на пространстве, где неделю назад нас было четверо. Таня уже ругалась с Верой насчёт кухни — вернее, они через полминуты обнаружили, что ругаются об одном и том же с одинаковых позиций, и заключили союз, от которого у меня заранее заныло где-то в области кладовой. Геннадьич водил Палыча вдоль стройплощадки, и оба присели у колышков одновременно, как два грача. Зузлик писал. Зузлик писал так, что перо дымилось, и на морде его было выражение счастья, несовместимого с четырёхсотлетним стажем.

Я стоял у терминала и ждал сводку. Она пришла — ровная, учётная:

[Жителей: 10 из 20. Гостей: 23. Учтено душ: 33.]

Прописать десятерых я не успел — сначала лазарет, потом расселение, прописка была назначена на вечер. Терминал мигнул и продолжил:

[Плотность душ: аномальная для объекта уровня 0.]

[Профиль объекта обновлён.]

[Данные переданы в реестр учёта.]

— Млякс, — сказал я, не отрывая глаз от строк. — Переведи последнюю.

Млякс прочитал. Сел на стелу. Уши его совершили полный оборот от «торчком» до «прижаты намертво».

— Тридцать три души на нулёвке, хозяин, — сказал он тихо. — Это как костёр в голой степи. До сих пор в реестрах значилось: заброшенная дыра, один чудак, горстка приблудных. А теперь там значится посёлок. Живой, растущий, жирный. И реестр, — он сглотнул, — реестр у нас читают все, у кого есть допуск. Мы только что стали видны, хозяин. Целиком.

Глава 3

— И что делают в степи, когда костёр уже виден? — спросил я, не сводя глаз со строк.

— Подбрасывают дров, — сказал Палыч от двери. Он не подслушивал — он стоял на посту, а пост у него, судя по всему, включал в себя всё, что происходит в радиусе слышимости. — Раз уж всё равно светишься — свети так, чтоб побаивались подходить.

Млякс на стеле медленно повернул к нему одно ухо, потом второе. По движению ушей я понял, что демон-распределитель только что пересмотрел своё мнение о людях с помповыми ружьями в лучшую сторону.

— Ваш начальник караула, — сказал он мне, — только что сформулировал стратегию развития, которую в Пределах продают за деньги. Подбрасывают дров. Да. Именно так. Ужас в том, хозяин, что он прав: спрятаться мы уже не можем. Значит, надо дорожать быстрее, чем нас оценят.

— Тогда начнём с прописки, — сказал я. — Зузлик! Вечернее заседание. Неси книгу.

Книга легла на ящик, и ящик на этот вечер стал государственным учреждением. Зузлик расправил разворот, продул перо и вскинул на меня снизу вверх взгляд, в котором горело всё то, ради чего он, по-видимому, четыреста лет не увольнялся.

— Свободных мест — десять, — сказал я Палычу. — Жителей у меня по уставу двадцать, десять занято. Житель получает довольствие, гость — нет. Выбирать тебе: твои люди.

Я ожидал совещания, споров, может, даже голосования — что-нибудь долгое, человеческое, со счётами и обидами. Палыч продиктовал десять имён, не заглядывая ни в какую бумажку, со скоростью человека, у которого этот список был составлен и отсортирован давно, ещё до того, как я открыл рот.

— Ленка с дитём — это раз и два. Дети, все четверо, — это шесть. Зинаида Марковна — семь. Подростки — девять. Тимофеевна — десять. — Он поймал мой взгляд и пожал плечами. — Порядок простой: сперва те, кто без пайка помрёт, потом те, кто без пайка озвереет. Мужики потерпят. Я — тем более: я по ведомству охраны, мне довольствие по должности не положено, пока объект не сдан.

— Объект не сдан? — переспросил я.

— Объект в процессе приёмки, — сказал Палыч, и по голосу было не понять, шутит он или у него правда где-то в голове лежит акт.

Зузлик писал. Перо скрипело, имена ложились в столбец, и с каждой строкой со двора доносилось короткое системное «дзынь» — так, оказывается, звучит превращение человека в статью довольствия. Ленка расплакалась на слове «житель». Зинаида Марковна потребовала показать, где расписываться, и, узнав, что расписываться не надо, оскорбилась — у неё за плечами было шестьдесят лет документооборота, и она не привыкла существовать без подписи.

Терминал дождался десятой строки и выдал:

[Жителей: 20 из 20. Поселение: полное.]

[Начисление за прирост поселения: +140.]

— За шестерых давали восемьдесят, — тут же сообщил Млякс, который считал быстрее, чем терминал печатал. — За десятерых — сто сорок. Не ищи здесь математику, хозяин, я одиннадцать тысяч накладных заполнил, математики там нет. Там есть тарифная сетка. Это разные науки.

Касса встала на две тысячи триста пятьдесят. Я успел подумать, что цифра приятная, круглая, — и терминал немедленно доказал, что думать при нём такие мысли нельзя:

[Условие «Поселение, полное»: выполнено.]