Арон Родович – Голод (страница 8)

Секунды тянулись густо. Он постоял, будто ловил след, и я поймал себя на идиотской мысли, что он сейчас вдохнёт и поймёт, где я. Мысль была глупой, но страху всё равно, насколько мысль умная. Страх работает на своём топливе.

Заражённый медленно повернул голову в сторону, сделал несколько шагов и ушёл между машинами. Его силуэт растворился в сером утре, и вместе с ним растворилась часть напряжения, которая держала меня в стойке.

Я выдохнул и понял, что всё это время держал воздух. Сердце било в грудь так, будто я отпахал спарринг. Ладони вспотели, хотя в комнате держался прохладный воздух, и пот сразу начал остывать, оставляя липкое ощущение на коже.

– Хорошо, – прошептал я, и голос дрогнул. – Хорошо. Ты меня не увидел. Значит, так и будет.

Я сказал это вслух и услышал себя. Это прозвучало как разговор с пустым воздухом, и от этого стало хуже, чем от скрежета внизу. Пустота не отвечает. Пустота не спорит. Пустота просто ждёт, когда ты начнёшь ломаться, и ты ломаешься сам.

Я отошёл от окна и сел на пол, прижавшись спиной к стене. Холод бетона пробрал ткань, упёрся в кожу, заставил вздрогнуть. Я почувствовал, как тело отвыкло от движения. Как мышцы ноют от бездействия и от того, что перестали быть частью жизни.

В прежней жизни у меня было расписание. Тренировки три раза в неделю, иногда четыре. Перчатки. Лапы. Спарринги. Я помнил, как липнет к пальцам бинт, когда пот уже пошёл, как резина на лапах отдаёт в суставы, как в раздевалке кто-то всегда жалуется на плечо и всё равно выходит на раунд. Эти детали держали меня тогда. Они давали мне простую опору. Я делаю, значит живу.

Потом родители исчезли. Телефон вибрировал от звонков, тренер писал коротко и по делу, предлагал встретиться, говорил, что мне надо выйти из квартиры и дышать воздухом, иначе я сожру себя изнутри. Однажды он пришёл к дому и стоял у подъезда, пока я смотрел на него из окна и не находил сил открыть дверь. Я лежал на диване и смотрел в потолок, и потолок казался единственной вещью, которая у меня осталась стабильной.

Тогда снизу шёл шум города. Он тянулся фоном через открытое окно, через щели, через подъезд. Где-то проезжали автобусы, где-то визжали тормоза, кто-то ругался у магазина, дети орали на площадке, и весь этот шум говорил о движении, о чужих делах, о том, что мир занят собой. Я слушал его, как слушают радио в соседней комнате, и думал, что этот фон никогда не кончится.

Я поднялся медленно, заставляя себя встать, как заставляют себя выйти на дорожку, когда голова против. Сжал кулаки, ногти впились в ладони. Встал в стойку, и тело, как ни странно, вспомнило, где должен быть вес, как держать колени, куда спрятать подбородок.

Я попробовал шагнуть, дал корпусом вправо, потом влево, проверил, как работает баланс. Тело сопротивлялось. Ноги ставились тяжело, будто подошвы приклеили к полу. Плечи поднимались выше привычного, защита расползалась. Я поймал это и опустил плечи, заставил шею отпустить напряжение. В воздух пошёл джеб. Потом кросс. Потом ещё один джеб, чтобы вернуть ритм. Кулак резал пустоту, и пустота отвечала отсутствием сопротивления, от которого становилось стыдно.

Дрожь в предплечьях пришла слишком быстро. Кисти слабели, дыхание сбивалось, хотя я работал на месте и даже не ускорялся. Организм напрямую показывал, что он живёт на остатках и держится на упрямстве.

– Отлично, чемпион, – сказал я себе тихо. – Две недели на этой еде, и ты уже разваливаешься.

Слова прозвучали с попыткой иронии, но ирония не спасала. Она только отмечала, что я ещё умею говорить с собой человеческим голосом.

Я опустил руки и вдохнул глубже. Грудь ходила тяжело. Зато голова стала яснее, и этот эффект я узнавал сразу. Нагрузка вытаскивала меня из вязкой апатии, заставляла мысли выстраиваться в линию.

Мне надо было вспомнить начало. Я искал не драму или неправильную сцену из фильма. Я искал точку, где я пропустил очевидное. Где я решил, что чужая тревога меня не касается. Эти ответы могли пригодиться завтра. Или через неделю. Если я доживу и если у меня останутся силы пользоваться головой, а не только прятаться.

Две недели назад у меня был обычный вечер. Я сидел за компьютером и делал то, что делал всегда. Читал статьи. Спорил в комментариях. Листал страницы, пока глаза не начинали щипать от экрана. Тогда же я переписывался с Лерой. Девушка из интернета, читательский форум, люди там ругались о книгах так, будто решали судьбу мира, и эта истерика казалась безопасной, потому что она сидела в словах.

Я не видел Леру вживую. Мы общались давно, месяцы, может, год. Она умела вытаскивать меня на разговор, даже когда я уходил в молчание. Её сообщения звучали так, будто она говорит рядом, и я забывал, что читаю экран. От этого появлялось странное чувство, что у меня есть человек, который видит меня настоящего, даже если я сам прячусь.

В ту неделю она писала чаще. Слова про книги ушли в сторону, вместо них пришла тревога, и тревога давила в каждую строку.

«Ты видел, что опять связь падала?»

«У нас в городе полдня воняло химией, люди кашляют».

«Ты вообще выходишь из дома?»

Я отвечал привычно. Печатал коротко и отмахивался. С тем тоном, который делает из человека идиота.

«Да нормально».

«Опять истерия».

«Всё под контролем».

Она прислала голосовое. Там был нервный смех и фраза, которая до сих пор сидела в голове. «Ты как всегда, Артём. Ты такой, будто мир должен подождать, пока ты дочитаешь главу».

Тогда я улыбнулся. Сейчас от этой улыбки хотелось ударить себя по лицу. Так, чтобы кожа горела и мозг проснулся. Я тянулся к безопасному и называл это разумом. На деле это было бегством.

Ночь перед тем днём стала странной ещё до того, как я понял, что она странная. В квартире стоял резкий химический запах, и он лез в горло. Я ходил из комнаты в комнату, пытался определить источник, заглядывал под раковину, проверял мусорное ведро, нюхал воздух у окна, как будто это могло дать ответ. Ответа не было. Запах просто держался, и от него хотелось спрятать голову в подушку.

Я закрыл окна и убедил себя, что это пройдёт. Принял душ, будто вода умеет смывать тревогу, и на пару минут стало легче, потому что горячая вода всегда даёт ощущение контроля. Потом я нашёл старый освежитель и распылил. Стало хуже. Химия смешалась, пошла в нос и в горло, и я закашлялся так, что пришлось присесть на край ванны, чтобы не захлебнуться собственным кашлем. Я лёг спать, убеждая себя, что утром всё вернётся на привычный рельс.

Утром я проснулся около девяти. Включил компьютер, полез на сайты и сразу зацепился за мелочь, которая в тот момент показалась главной. Главы любимых произведений не обновились. Меня это разозлило. Я ходил по квартире, варил чай, проверял ленту, ругался про себя на авторов, будто они обязаны следовать моему расписанию. Минут сорок я оставался прежним собой, человеком, который строит жизнь вокруг экрана.

Потом до меня дошло, что с улицы не идёт привычный фон, и я услышал тишину, которую раньше пропускал мимо ушей.

Пока мир жил, город звучал. Шум тянулся через стены, просачивался в квартиру, и я воспринимал его как данность, как давление воздуха. В то утро давление исчезло. Снаружи стало пусто, и эта пустота давила сильнее любого шума.

Я поднял голову от экрана и сказал вслух, чтобы услышать собственный голос и зацепиться за него.

– Дороги перекрыли, что ли…

С улицы пришёл крик. Длинный, протяжный, на разрыв. Крик человека, который понял, что у него осталось мало времени, и решил оставить этот звук миру.

Я вскочил и побежал к окну босиком. Холод пола дошёл позже. Сначала был только крик и импульс. Я отдёрнул занавеску и уставился вниз.

Под фонарём стояли люди. Трое или четверо, сбились в кучу, как вокруг драки. Я щурился, потому что без очков мир расплывался. Руки дрожали, и я чуть не выронил оправу, пока протирал линзы о футболку. Надел очки, поймал фокус и понял, что это не драка.

Они ели человека прямо под фонарём, рвали его руками и зубами, будто спешили, пока никто не отнимет.

На асфальте лежала фигура. Вокруг неё копошились тела, и в их движениях было что-то животное, но при этом знакомое, потому что это всё равно были люди, у которых сорвало тормоза. Из этой кучи торчали ноги в обычных брюках. По тому, как они лежали, было ясно, что человек пытался отползти и не успел.

Один из тех, кто стоял ко мне спиной, присел. Свет фонаря попал в центр. Я увидел мужчину на асфальте. Голова завалена набок. Глаза раскрыты широко, взгляд уже пустой. Грудь разорвана так, будто её вскрыли руками. Ткань рубашки рваная, кровь темнела на асфальте, рёбра торчали наружу. Двое рядом рвали мясо зубами, дёргали ткань, хватали руками, и их локти сталкивались, когда они тянули кусок каждый в свою сторону. Они рычали, и этот звук шёл снизу, пробивался в моё окно, как сигнал бедствия из другой жизни.

Третий держал что-то круглое. Я не сразу понял, что именно. Потом мозг сложил форму и цвет, и меня обдало холодом. Он жевал, не поднимая головы. Его руки дрожали. Дрожали от возбуждения и голода, и в этом голоде не было ничего человеческого.

Я стоял у окна и пытался сделать вид, что смотрю кино. Пальцы сами вцепились в подоконник, и я почувствовал, как ногти царапают дерево. В горле поднялся ком, в желудке что-то сжалось, и всё тело дало команду уйти.