Арон Родович – Голод (страница 10)

Я остановился перед ним дольше, чем хотел. Вспомнил руки отца, его спокойный голос, то, как он показывал, куда ставить кисть, как держать рукоять, как втыкать наконечник в лёд и как не сорваться. Тогда мне было скучно. Я зевал и думал о другом. Я мечтал вернуться домой, включить компьютер и забыть про эти походы. Сейчас мне стало страшно от самой мысли, что это знание может пригодиться.

Ледоруб был туристический, короткий. Рукоять потёртая, с вмятинами, которые оставляет время и работа. Металл с царапинами и следами ударов. Он выглядел как вещь, которая пережила не один подъём и не одну тропу, и в этой простоте было доверие, которое я давно не чувствовал ни к чему вокруг.

Я взял ледоруб.

Вес лёг на ладонь правильно. Кисть сразу поняла баланс. Он не тянул руку вниз и не требовал лишнего напряжения. Это был инструмент, и это ощущалось с первого касания. Я медленно провёл пальцами по рукояти, почувствовал шероховатость, липкую от старой пропитки, и поймал себя на мысли, что держу чужую память в ладонях.

Если придётся бить, я хотя бы смогу ударить по месту. Я смогу не промахнуться из-за паники с первого взмаха. Я смогу держать металл так, чтобы он работал, а не мешал.

Я постоял, привыкая к этому ощущению, и внутри поднялась злость. Она была простой и грубой. Она поднималась откуда-то из живота, там, где живёт голод и страх, и пыталась зацепиться за любую цель. У неё не было конкретного адресата. Она цеплялась за саму реальность, за её нелепость, за то, что меня поставили в эту комнату и оставили с вопросом, на который раньше отвечали родители, полиция, врачи, любые взрослые структуры.

Я услышал свой голос, потому что молчать стало тяжело.

– Ну что, Артём, – сказал я себе. – Хотел перемен. Думал, что готов к приключениям. Вот тебе перемены. Держи.

Слова прозвучали горько и устало. Я действительно мечтал о другой жизни. Я думал о новой работе, о переезде, о тренировках, о походе по Алтаю, о любом движении, которое вытянет меня из рутины. Теперь движение пришло само. Оно пришло чужими шагами во дворе, заголовками на экране, молчанием в телефоне.

Я вернул ледоруб на место. Рано. Взять его с собой означало выйти. Выйти означало сделать выбор, который нельзя будет отмотать назад. Я держался на отсрочке. Я жил отложенными решениями, как живут обещанием, которое сами себе дают, чтобы пережить ещё один день.

Я вернулся к компьютеру и открыл поиск. Связь ещё держалась. Я использовал это время жадно, словно сеть была водой, которая может закончиться в любой момент. Я скачивал всё подряд. Первая помощь. Укрепление дверей. Экономия воды. Баррикады. Я читал, морщился, пролистывал сомнительные советы, но сохранял даже странные идеи. В голове не было лишнего места, зато была потребность собрать хоть какой-то набор вариантов, потому что пустота вариантов пугала сильнее любого текста.

Потом я достал бумажную карту района. Она лежала у меня давно, купленная «на всякий случай», который в обычной жизни так и не наступал. Я разложил её на столе, прижал угол банкой и водил пальцем по знакомым кварталам. Магазины. Больницы. Метро. Пожарные части. Я искал не героический маршрут, а точку, где можно пережить первый шаг.

Палец упёрся в гаражи.

Во дворе, через дорогу, тянулся ряд старых боксов. Они были чужими, но ключ от общей калитки у меня имелся. Его дали ещё родителям, когда в доме собирали ключи «на всех». Я тогда бросил его в ящик и забыл. Он лежал среди чеков, ручек и мусора, который копится годами и зачем-то хранится.

Сейчас я вспомнил этот ключ и вспомнил другое. Я видел, как соседи таскали в гаражи ящики. Я слышал разговоры про банки и закрутки. Я знал, что там часто хранят запас, потому что людям спокойнее, когда у них есть лишняя еда в коробке и лишний инструмент на полке. Это было частью нашей бытовой привычки, которую раньше называли перестраховкой. Теперь это выглядело шансом.

Во рту выступила слюна, и меня это разозлило. Организм уже начал радоваться, хотя я ещё даже не поднял ключ, ещё не открыл дверь, ещё не сделал шаг на лестницу. Он работал впереди меня.

Я заставил себя выдохнуть и задержал дыхание на пару секунд, чтобы сбить дрожь в руках. Голод оставался сигналом, но голод не должен был вести меня, как поводок.

Поход к гаражам означал, что надо выйти на улицу. Это риск. Риск это запах, звук, движение…

И всё равно это был шанс.

Я посмотрел на свои руки. За две недели они стали мягче. Кожа на пальцах потеряла привычную жёсткость, мышцы стали ленивыми. Я сжал кулак и почувствовал, как натягиваются сухожилия.

– Ты занимался, – сказал я себе. – Ты умеешь держать удар. Ты умеешь хотя бы бить прямо.

Это звучало как попытка вернуть себе роль взрослого человека, хотя внутри всё ещё сидел тот, кто хочет спрятаться под одеяло и ждать, пока кто-то взрослый придёт и всё решит.

Я подошёл к двери и коснулся ручки. Холод металла прошёл в пальцы. Я не открыл. Я просто представил, что окажется за порогом, и от этого представления спина стала жёсткой.

– Завтра, – произнёс я тихо. – Завтра выйду и хотя бы посмотрю, как там.

Слово «завтра» контролировало меня лучше любого плана. Раньше это слово означало учёбу, спорт, уборку, жизнь. Раньше оно проигрывало дивану и привычке тянуть. Сейчас оно превращалось в тонкую палку, на которую я опирался, чтобы не упасть.

Я вернулся к окну, приоткрыл край газеты и посмотрел вниз.

Они бродили по двору. Их было видно кусками, между машинами, возле детской площадки, у подъездов. Они двигались медленно и упрямо, как будто им дали простую задачу и отняли всё остальное. Они не бежали и никуда не спешили. Они просто заполняли пространство.

Шорохи тянулись снизу. Дом отзывался скрипом, будто в его костях кто-то ходит и проверяет каждую перекладину. Где-то стукнула железная дверь, и эхо прокатилось по лестничным пролётам, как удар по пустой бочке.

Под шкафом снова шуршала мышь. Она стала частью квартиры, частью нового порядка. Пока я здесь, у неё есть тень и крошки. Пока я здесь, она хозяйничает в углах.

Я закрыл газету и сел на пол, прислонившись к стене. Холод бетона прошёл через одежду и упёрся в позвоночник. Я принял его, потому что холод держал тело в реальности, не давал расползтись в пустоту.

– Значит, гаражи, – сказал я тихо и медленно, чтобы слова закрепились. – Значит, выход.

Мысли выжали меня так, что я задремал. Сон получился рваным, коротким, с провалами. Разбудил голод. Он ударил сразу и резко. Живот стянуло так, будто внутри затянули ремень и сделали ещё один оборот. Я прижал ладонь под рёбра и несколько секунд дышал, пока голова догоняла тело и возвращала мне сознание.

В квартире стояла вонь. Она была тяжёлой. Она въедалась в воздух и липла к горлу. Она пробивалась через закрытые окна и оставалась в тканях, в волосах, на коже. С улицы тянуло сыростью, мусором и чем-то мясным, что мозг не хотел называть. Заражённые шаркали внизу, поднимали эту грязь, и район дышал ею, как больной организм.

Я встал и потянулся к бутылке воды. Сделал пару глотков. Холодная вода сняла сухость во рту, но голод остался на месте и даже не притих.

На кухонном столе стояла банка тушёнки, открытая со вчерашнего дня. Я посмотрел на неё и отвёл взгляд, потому что внутри уже работала привычка экономить. Эта привычка появлялась быстро, будто жила во мне всегда и ждала повода.

Я заставил себя взять банку и доесть всё, что осталось. Я ел быстро и молча, потому что пауза могла вернуть меня в старое состояние, где я снова откладываю выход и снова обещаю себе завтра.

– Артём, – сказал я себе, когда поставил пустую банку. – Дышим. Теперь собираемся.

Я начал готовиться к выходу. Нашёл плотные рабочие перчатки. Они были грубые, но держали руку, и я сразу понял, что без них пальцы сорвутся на первой же железке. Нашёл шарф, старый, шерстяной, купленный матерью ещё в детстве. Натянул его на шею и почувствовал знакомый укол памяти, который тут же пришлось задавить.

Достал отцовскую кожаную куртку. Она висела в шкафу годами. В обычной жизни она казалась тяжёлой и чужой. Сейчас она превращалась в защиту, потому что кожа тормозит зубы лучше ткани, а мне нужны были секунды, хотя бы несколько.

Я оглядел кухню, пытаясь найти что-то, чем можно закрыться. Крышка от кастрюли оказалась слишком маленькой. Разделочная доска выглядела так, будто сломается от первого же удара. Взгляд упал на шкафчик. Дверца.

Я снял её, открутил петли и держал в руках простую деревянную плоскость, которая раньше закрывала посуду. Дерево оказалось крепче, чем я ожидал. Я приложил дверцу к предплечью, прикинул размер, проверил, как она перекрывает корпус. Из верёвки и скотча сделал петли, чтобы повесить её на руку и освободить ладонь для другой работы. Получился щит, уродливый и бытовой, но он давал возможность встретить чужие руки и зубы не грудью и собственным мясом.

Я собрал рюкзак. Положил внутрь пустую сумку, чтобы унести добычу, если повезёт. Пару прочных пакетов, которые выдержат банки. Фонарь. Запасные батарейки. Верёвку. Нож. Нож я взял как инструмент, потому что без инструмента ты быстро превращаешься в беспомощного человека, который может только смотреть и бояться.

Я остановился у двери и прислушался. Снизу доносилось шуршание, и от того, что я не мог разобрать источник, становилось хуже. Где-то далеко хлопнула железная дверь. Эхо разошлось по подъезду и затихло, оставив после себя плотную тишину, в которой слышно собственное дыхание и стук крови в висках. Эта тишина выглядела ожиданием, как пауза перед тем, как что-то пойдёт не так.