Арон Родович – Голод (страница 11)

Глава 6

Я положил ладонь на ручку двери. Руки дрожали мелко, почти незаметно. Я ощущал эту дрожь, будто в непослушных пальцах были чужие мышцы. Сжал ручку сильнее, до побелевших костяшек, чтобы дрожь ушла, чтобы вернуть себе самообладание.

– Выходишь, – произнёс я вслух, глядя на дверь, словно она могла ответить. – Хватаешь какую‑нибудь еду. Возвращаешься. Всё. Просто и понятно. Никаких лишних движений. Только это.

Открыл дверь ровно на ширину ладони. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, принёс с собой густую вонь – такую плотную, что она мигом впиталась в одежду, в волосы, в кожу. Запах конца. Явный признак того, что мир, если и вернётся к норме, то ещё очень и очень не скоро. В этом запахе смешались и гниль, и пыль, будто весь мир теперь только из них и состоял.

Вышел и тихо прикрыл дверь – так, чтобы она не скрипнула и не хлопнула. Лестница вниз казалась чужой, будто я здесь никогда и не жил. Как будто это и не мой подъезд вовсе, а какое‑то чужое, враждебное место, в котором каждый поворот скрывает голодную тень. Свет горел, но через раз. Лампы, ещё оставшиеся целыми, то вспыхивали, то гасли, создавая причудливую игру света и тени. Я не включал фонарь. Свет мог демаскировать меня. Ярким лучом наверняка можно привлечь тех, кто бродил внизу.

Спускался медленно, ставя ноги тихо, без спешки. Щит‑дверцу держал перед собой, как последний рубеж обороны. Ледоруб сжимал в правой руке так, чтобы в случае чего можно было резко поднять и ударить. Каждый шаг отдавался в ушах, будто я шёл по натянутой струне, готовой лопнуть от малейшего неверного движения.

На площадке между этажами меня встретила куча мусора – тряпки, обрывки бумаги, что‑то бесформенное. Я не стал смотреть, тратить время и внимание. Отвлекаться нельзя ни в коем случае. Если отвлекусь, то могу растерять всю решимость. А если растеряю решимость – запросто вернусь в безопасную квартиру, за металлическую дверь, и просижу ещё две недели, пока окончательно не ослабну от голода. И тогда мне точно конец. Мысль об этом заставила сжать ледоруб крепче.

На первом этаже услышал звуки – будто когти скребли по металлу. Остановился, замер, прислушиваясь. Слева – дверь квартиры, из‑под которой тянуло такими запахами, что мигом горло свело. Дверь чуть подрагивала, будто кто‑то внутри давил плечом, пытаясь выйти.

Я шагнул мимо. Дверь дрогнула сильнее. Остановился, поднял щит выше и прошептал:

– Сиди там… А я просто пройду мимо…

Дверь снова дрогнула. Потом всё затихло. Тишина легла тяжёлым покрывалом, но я знал, что она обманчива. Дошёл до приоткрытой подъездной двери. Осторожно толкнул её и вышел наружу. В лицо ударил влажный холод, пробравший до костей. Я невольно вздрогнул. Отвык я от улицы. Слишком быстро отвык. Двор встретил меня пустотой, серостью и мёртвой тишиной, которая стала привычным делом после катастрофы. Ни птиц, ни голосов, ни далёких звуков города – только ветер, шепчущий что‑то неразборчивое среди пустых окон.

Я выбрал путь вдоль стены дома. Тень не делала меня невидимым, но давала шанс быть менее заметным. Иллюзия безопасности, но хоть так. На снегу и грязи были следы ботинок – невнятные и петляющие. Тот, кто их оставил, подолгу топтался на одном месте и волочил ноги. След уводил куда‑то вдаль, в неизвестность, а мне нужно было к гаражам. Это в противоположной стороне от магазина, где хрустели битым стеклом заражённые.

Я шёл и чувствовал, как громко и настойчиво колотится пульс в ушах, будто пытаясь напомнить себе, что я всё ещё жив. Каждый шаг отдавался эхом в голове, каждое дыхание обжигало горло. Я старался не думать о том, что может ждать за углом, за следующей стеной, в тёмном проёме. Мысли цеплялись только за то, что мне нужна еда.

Гаражи были близко. В обычной жизни – это тридцать секунд неспешным шагом. В новой реальности – отдельная жизнь, каждый шаг которой мог стать последним. У гаражного ряда стояла сгоревшая машина, живо напоминавшая чёрный обугленный скелет, от которого всё ещё остро воняло гарью. Я сглотнул. Заставил себя дышать через шарф, чтобы не чувствовать этот запах, чтобы не думать о том, что могло произойти с её владельцем.

Общий замок был на калитке. Вставил ключ, повернул. Щёлчок замка прозвучал слишком громко, будто выстрел в тишине. Я обмер, затаив дыхание и слушая двор. Но вокруг всё было тихо. Только капли где‑то капали, отсчитывая секунды.

Прошёл внутрь ряда. Металл, из которого были сделаны гаражи, хранил холод. Вокруг было влажно. На облупленной краске стен висели капли, будто они плакали. Где‑то капала вода – и в такой тишине каждый звук заставлял нервничать, звучал как издёвка над моим страхом. Я сжал ледоруб крепче, чувствуя, как пот стекает по спине, несмотря на холод.

Гараж мой находился в самом конце ряда, но уже третий оказался приоткрытым. Я быстро подошёл и остановился у ворот. Дужка замка висела криво, так как будто кто-то уже побывал здесь, оставив после себя следы вторжения. Осторожно потянул ворота на себя.

Внутри царила почти непроглядная тьма, в которой могли прятаться любые ужасы. Включил фонарь на минимум, направив луч вниз, чтобы свет не выдавал моего присутствия.

Машины не было. Лишь удочки, рыболовные снасти, коробки, ящики и пыль. Много пыли. На полке вдоль стены, сделанной из нескольких досок, стояли в несколько рядов банки. Стекло поймало слабый свет, и слюна заполнила рот.

– Это я удачно зашёл, – прошептал я, чувствуя, как в груди разгорается надежда. – Здравствуй, мой спаситель…

Начал складывать банки в сумку быстро и осторожно. Стекло предательски звенит и может разбиться, а шум в такие времена равен смерти. Выбирал с расчётом. Только мясные консервы, фасоль, варенье – всё, что можно съесть без долгого приготовления. В углу ящика обнаружил пару жестяных банок заводской тушёнки. Находка! Жесть не звенит, не бьётся, не привлекает внимания.

Сумка быстро тяжелела. Тяжесть лишает скорости, а скорость – единственное, что отделяет живого от мёртвого. Заставил себя остановиться.

– Хватит, – сказал я шёпотом, пальцы сжались на ручке сумки. – Жадность убьёт тебя быстрее голода.

И тут раздался шорох. Звук прилетел откуда-то снаружи. Из прохода между рядами гаражей. Я выключил фонарь и прижался спиной к стене. Шорох повторился. Затем – влажный выдох с хрипом, будто кто-то пытался дышать разбитой грудью. Я осторожно выглянул.

Так и есть, между гаражами стояла фигура. Куртка болталась на ней клочьями, воротник был изодран, будто его рвали зубами. Голова свисала, словно шея перестала служить надёжной опорой. Потом фигура резко повернулась всем телом – механически, безжизненно – и двинулась ко мне.

Запах я почувствовал ещё за несколько метров. Это был смрад разложения, гнили и смерти. Я отступил глубже в гараж, перехватил ледоруб. Ладонь плотно легла на рукоять, пальцы нащупали знакомую шероховатость прорезиненной рукоятки. Оружие стало продолжением руки. В висках застучало.

Фигура ускорилась. Движения её были рваными, будто куклу дергали за нити. Я вышел из гаража, держась у ворот. Пространство. Поле обзора. Путь отступления. Эти три мысли крутились в голове, пока я поднимал щит и прижимал его к груди, чувствуя, как дерево холодит сквозь куртку.

Она бросилась без крика, без предупреждения – молча, как зверь, уверенный в добыче. Удар пришёлся в щит – глухой, тяжёлый. Сила была нечеловеческой, будто в меня врезался бессмысленный механизм, но руки не дрогнули.

Я не стал испытывать удачу в силовой схватке. Побеждает не сила, а скорость и точность – та самая, с которой вбивают крюк в лёд, когда жизнь зависит от одного движения. Короткий удар ледорубом и лезвие вошло легко, почти без сопротивления, будто рассекало не плоть, а масло.

Тело дёрнулось и осело. Я не стал смотреть, куда попал – не время, не место. Взгляд метнулся в конец ряда. Вовремя. С противоположной от калитки стороны показались ещё двое. Они двигались медленно, но неотвратимо, будто знали, что я уже их добыча.

Мне хватило одного взгляда. Мгновение – и решение принято. Я развернулся и пошёл обратно быстрым шагом, без паники и спешки. Бег – это шум. Шум – это толпа. Толпа – это конец.

За спиной послышалось шарканье – неровное, прерывистое, будто кто‑то волочил ноги по земле, не желая идти, но не имея выбора. Потом – короткий, злой хрип, похожий на последний выдох живого существа, которое уже не может кричать по‑настоящему.

Я ускорился ещё на полшага. Чувствовал, как тяжёлая сумка с банками бьёт по бедру. Двор. Стена дома. Подъезд. Три простых слова, три точки на карте моего спасения. Вошёл внутрь и тихо прикрыл дверь, избегая хлопка, чтобы она не привлекла внимание тех, кто бродит снаружи. Сразу почувствовал запах подъезда. Как будто всё здесь радовалось моему возвращению и шептало: «Ну вот, ты снова с нами».

На первом этаже дверь «вонючей» квартиры снова дрогнула. И на этот раз она открылась – ровно на ладонь. Цепочка удержала. Рука скрюченная, с сорванными ногтями, с кожей, покрытой бурыми пятнами высунулась из щели. Я отступил, поднял щит, чувствуя, как мышцы напрягаются, как тело готовится к удару.

Из щели показалась голова – взгляд пустой, без проблеска мысли. Рот раззявлен, губы дрожат, будто пытаются что‑то сказать, но слова напрочь забыты. Это был уже не человек. Тварь полезла вперёд всем телом – медленно, но неумолимо, как механизм, который не умеет останавливаться.