Арон Родович – Голод (страница 2)

Поблизости уже слышалось тяжёлое сопение заражённых. Первые из орды почти до нас добежали. Я слышал, как их тела с глухим стуком врезаются в борта машины с обратной стороны от Дашки, как грязные ладони шлёпают по стеклу. Машина закачалась, как лодка на волнах.

– Руку! – взревел я, наклоняясь к ней и рискуя полететь вниз головой. – Дай мне руку, коза бруцеллёзная!

Я увидел её лицо. Белое, перекошенное, с расширенными зрачками, в которых отражалось небо и приближающиеся серые руки. Она разжала пальцы на моей штанине и выбросила руку вверх в слепом порыве.

Я поймал её запястье и сразу навалился весом, как на рычаг. Тоненькая и хрупкая девушка сейчас казалась неподъёмным грузом, будто я тяну из болота каменную статую. Я рванул её наверх, напрягая спину, чувствуя, как трещат собственные суставы. Она скребла ногами по двери, по стеклу, срывая молдинги, оставляя грязные полосы. В какой-то момент её пятка ударила по боковому зеркалу, и я услышал, как оно хрустнуло и отвалилось.

Рывок!

Ещё рывок!

Я упёрся одной ногой в шов крыши, нашёл хоть какую-то зацепку, и только тогда смог тянуть по-настоящему, всем корпусом. Даша всхлипнула, захлебнулась воздухом, но рука у неё уже была в моей, и это было единственное, что имело смысл.

Она ввалилась на крышу, тяжело дыша, и распласталась рядом со мной. Мы сидели на железном островке посреди моря безумия. Машина под нами ходила ходуном. Со всех сторон, раздавались удары, царапанье, хрип. Они облепили «Шевроле», как муравьи облепляют жука. Я посмотрел вокруг.

Зрелище открылось безобразное и величественное в своём ужасе. Весь двор заполнился ими. Десятки голов, десятки рук, тянущихся вверх. Сразу залезть они не могли. Гладкий металл не давал опоры. Они скользили, падали друг на друга и тут же поднимались, давимые задними рядами. Я видел их лица, или то, что от них осталось. Пустые маски, обращённые к нам. Они смотрели на нас как на еду, которая посмела забраться на полку.

– Господи, – прошептала Даша, сжимаясь в комок у моих ног. – Господи, их так много…

– Не напоминай, – буркнул я, проверяя хват на ледорубе.

Я огляделся поверх двора, по линии домов. Балконы, окна, подъездные козырьки. Всё слишком далеко. Даже если бы мне не мешали прыгнуть, то я всё равно бы не достал, а Даша и подавно. А если прыгну один, то какой смысл. Мы застряли вдвоём на этом куске крыши, и двор снизу уже сработал, как живой капкан.

Я никогда до этого не думал, что когда-нибудь попаду в осаду, да ещё на крыше чужого автомобиля, посреди собственного двора, который вдруг стал смертельно опасной территорией. И я понимал, что долго нам здесь не просидеть. Крыша промнётся, стёкла лопнут, или они построят живую лестницу из своих тел. Разума у них не было, зато упорство работало как прилив.

Надо было думать и решать. Быстро, пока этот железный ковчег американского автопрома не пошёл ко дну вместе с экипажем, то есть с нами.

Я поймал равновесие ценой усилия, напрягая спину и ноги. Меня вынудило резко развернуться и присесть на корточки, вжимаясь подошвами в скользкую полировку, чтобы не сорваться. Я поставил колено ближе к краю крыши, так, чтобы в случае рывка можно было упереться и не уйти в провал. Ледоруб лежал в ладони тяжёлым доводом, обрез холодил кисть прохладным деревом и металлом.

Внизу, вокруг нашего импровизированного ковчега, творился натуральный ад. По машине стучали. Этот звук не походил ни на что. Кулаки, лишённые чувства боли, с тупым упорством барабанили по металлу. Ладони шлёпали по стёклам, оставляя жирные мутные разводы. Ногти скребли по краске, и от этого сводило зубы. Я слышал, как чьи-то зубы скрежетали по пластику молдингов.

Руки. Слишком много рук. Грязных, серых, покрытых язвами и землёй. Они тянулись вверх, как водоросли в мутной воде, пытались ухватить нас, стащить вниз, в пучину.

С высоты крыши я увидел наш двор иначе. Он перестал быть знакомым пространством детства и юности. Сжался, стал совсем крохотным, тесным, удушливым и безумно опасным местом. Превратился в лабиринт смерти, и каждый проход между кустами, как и каждая долбаная лавочка стали препятствиями, баррикадами. А заражённые всё прибывали не останавливаясь. Они цеплялись за машину, стремясь схватить нас, падали, перекатывались, и всё равно лезли вперёд.

Жруны. Заражённые. Упыри.

Я перебирал названия, пытался навесить ярлык на этот кошмар, а слова теряли вес. Язык не поспевал за реальностью. Смысл у всех этих слов оставался один. Смерть, которая идёт на двух ногах за нами.

Но самое отвратительное было то, что они воняли.

Запах ударил в лицо тяжёлой, физической субстанцией. Смесь разложения, немытого тела, старой крови и фекалий, болтавшихся в их штанах. Смрад лез в нос мокрой грязной тряпкой, будто кто-то пытался запихнуть её тебе в горло. Казалось, под колёса машины вывалили мешок с гнилым мясом, пролежавшим на солнце с недельку, и оставили там гнить дальше. Ветер лениво шевельнул ветви деревьев, поднял эту вонь вверх, и желудок отозвался спазмом, подступившим к самому горлу.

Я сглотнул. Горло в миг стало сухим как наждак. Воздух, которым я пытался дышать, оказался густым и тяжёлым. Я поймал себя на том, что дышу коротко, обрывками, чтобы меньше втягивать этот смрад, и от этого только сильнее кружилась голова.

– Я… я просто… – просипела Даша.

Она задыхалась, хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Голос срывался на каждом слове, дробился на жалкие осколки.

– Просто что? – рявкнул я и всё же скосил на неё глаз.

Её колотило крупной дрожью. На ней была белая футболка, теперь нелепое пятно чистоты в царстве грязи, и короткие джинсовые шорты. Голые ноги выглядели беззащитно среди когтей и зубов.

Она прижалась ко мне боком, искала защиты и продолжала судорожно держаться за мою ногу, вцепившись пальцами в бедро. Её упругая грудь упёрлась в мою ногу, и это тёплое, мягкое, живое прикосновение оказалось настолько чудовищно не к месту, настолько резало происходящее, что меня накрыло злой иронией. Я почти рассмеялся вслух истеричным, лающим смехом.

Ещё месяц назад ночью, в другой жизни, это могло бы вызвать неслабое волнение и прилив эротического желания. А сегодня это мешало и отвлекало. Сегодня я не тот, что был вчера и меня это тянуло вниз, как гиря на ноге пловца.

– Отпусти ногу, – произнёс я жёстко, чеканя каждое слово. – Сядь. Сгруппируйся. Прижмись к крыше. Лежи ниже и молчи. Молчи!

Я ткнул ладонью ей в плечо. Если кто-то из них всё-таки дотянется, он первым делом ухватит за щиколотку. А ноги у неё открыты. Это плохо. Мы до сих пор не знаем точно, как вирус (или что там ещё?) передаётся. Как происходит заражение.

Она кивнула быстро, но руки не разжала. Пальцы свело судорогой страха.

– Я боюсь… – прошептала в общем-то симпатичная девушка едва слышно.

– Я тоже, – отрезал я. – Только я делаю вид, что мозги ещё работают, а ты делаешь всё, чтобы мы сдохли.

Я поднял взгляд и посмотрел вперёд. Трое жрунов уже лезли на капот.

Один в рваном свитере запрыгнул с разбегу с удивительной для мертвеца ловкостью. Но не устоял, ударился грудью о лобовое стекло, оставив на нём жирный грязный отпечаток торса. Стекло жалобно хрустнуло и пошло паутиной трещин. Голова резко, по-птичьи, дёрнулась вверх. Он чуял нас. Видел бельмами глаз, каких не бывает у живых людей.

Ещё двое пытались повторить. Один сорвался и упал, и толпа заражённых его тут же подняла и снова вытолкнула вверх, как вода выталкивает щепку. Один из них не смог, второй попробовал иначе. И с каждой секундой капот становился для них всё более проходимым.

В правой руке у меня был зажат ледоруб. Альпинистский инструмент, ставший орудием убийства. Тяжёлая железная штука с хищным изогнутым клювом. Я держал его за обрезиненную рукоять так, чтобы бить сверху вниз, пробивая череп, как яичную скорлупу, или вгонять острие в глазницу.

В левой руке обрез двустволки. Короткий, тяжёлый, с грубой деревянной рукоятью, хранящий в стволах тупую разрушительную силу картечи.

Я взял обрез, сунул в карман патрон и сам потащил эту девчонку «за запасами», возомнив себя героем постапокалипсиса. Ум понимал, что оружие даёт шанс, а старая истина уже смеялась мне в лицо. Ствол делает человека глупее. Он заставляет поверить в своё всемогущество. Он ослабляет осторожность. Я, получив в свое распоряжение огнестрел, забыл о простом правиле – шум привлекает смерть.

Можно было рубить ледорубом и молчать. Можно было попытаться сбить первого, второго, и держать крышу ещё минуту, ещё две. Только их снизу было столько, что становилось ясно – долго нам не продержаться. Один дотянется, ухватит, и всё. Я увидел, как рука заражённого в замурзанном свитере поднимается выше, как пальцы уже ищут край крыши, как запястье делает короткий рывок, будто он тянет себя на турнике.

Первый выстрел вырвался из ствола как ответный рефлекс на опасность.

Я нажал на спусковой крючок почти автоматически, когда тот, что в свитере, поднялся выше остальных и потянулся к нам. Даже сам не понял как это произошло. Мне показалось, что грязная рука уже тянется к Дашиной лодыжке. Я даже не помню, как прицелился. Просто вскинул руку и выстрелил.

Грохот ударил по ушам, заглушая рычание толпы. Отдача больно толкнула в плечо, и в голове тонко звякнуло, словно по черепной коробке ударили молоточком невролога.