Арон Родович – Голод (страница 3)

Я увидел, как картечь срезала его рывок. Тело дёрнулось и рухнуло назад как мешок, прямо в толпу. Лобовое стекло не выдержало. Оно треснуло и мелкие крошки посыпались вниз.

Пороховой дым ударил в нос, резкий и горький. В ушах стоял звон, и в нём я услышал, как эхо выстрела отскочило от фасадов и пошло по двору, по подъездам, по пустым окнам. Этот звук разлетелся дальше, чем мне хотелось.

Даша вскрикнула и тут же прикусила себе язык, словно вспомнила мои слова уже после. Я поймал её взгляд и показал жестом вниз. Она сжалась, и это было единственное полезное, что она сделала за последние минуты.

Перехватив обрез поудобнее, я почувствовал, как ладонь стала мокрой. Руки дрожали. По крыше под нами продолжали бить кулаки. Машина снова качнулась, и я понял, что второй выстрел придётся делать уже как на грёбаной лодке, только вместо воды здесь были раззявленные пасти.

Я поднял ледоруб, чтобы не дать следующему запрыгнуть на край, и в тот же миг увидел, как по капоту ползёт ещё один, цепляясь пальцами за кромку, и тянет к нам голову, будто хочет заглянуть на крышу.

Глава 2

Как в китайском боевике жруны отлетели назад, снесённые снопом свинца и шляпок от стальных гвоздей. Плоть расползлась в кровавое месиво. Они упали на тех, кто карабкался следом, сбили их, как кегли, и на секунду у капота образовалась яма, в которую толпа провалилась собственной тяжестью. Урчание стало гуще. Они зашевелились активнее, злее, возбуждённые громким звуком, запахом свежей крови и пороха.

А следом пришла мысль. До тошноты неприятная, как похмелье после пьянки. Холодная и ясная, как струя ледяной воды из крана в той, нормальной жизни.

И нахрена я это сделал? Вот… Зачем?

Ведь сам, своими руками, только что созвал сюда всех, кто шевелился в радиусе квартала. Своим собственным пальцем вдавил кнопку сирены. В тишине мёртвого двора выстрел прозвучал как гонг, объявляющий начало обеда.

Я опустил дымящийся обрез и переломил его. Металл щёлкнул сухо и знакомо, как замок, который уже не защищает. Гильза вылетела и звякнула о крышу. Звук показался издевательски чётким, будто кто-то нарочно поднёс динамик к самому уху. Патронник пуст. Я сунул руку в карман и нащупал оставшееся.

Один.

Последний.

Один жалкий патрон двенадцатого калибра. И я уже чувствовал нутром, что этот патрон будет весить больше, чем вся наша дурацкая экспедиция за запасами, больше, чем рис, сахар и консервы, больше, чем любой разговор про разумность и осторожность.

– Ты выстрелил… – прошептала Даша. Глаза у неё расширились до предела, в них плескалось непонимание и ужас.

– Да, – бросил я коротко.

Оправдываться смысла не было. Она открыла рот, пытаясь сказать ещё что-то. Я видел по лицу, как на губах девушки застыл вопрос, почему я не стреляю дальше, почему не сделаю так ещё раз и ещё, до тех пор пока зомбаки не закончатся. Я глянул на неё с такой яростью и отчаянием, что она поперхнулась словами и замолчала, прикусила губу, заставила себя дышать носом.

Снизу скребли и колотили по бортам машины. Металл звенел, вибрировал, отзывался гулко. У бампера раздался противный хруст пластика. Трещала решётка радиатора. Кто-то цеплялся, срывался, падал под ноги другим, и его тут же топтали, проталкиваясь ближе к нам. Машина раскачивалась, как шлюпка в шторм, и каждый рывок отдавался толчком в подошвы. Спасало только то, что все действия заражённых были бестолковыми.

Полковник полировал машину каждое утро и сдувал с неё пылинки. Сейчас его драгоценная «малышка» дрожала и стонала под весом гниющей орды заражённых, которой плевать на лак, на полировку, на то, что когда-то называлось нормальной жизнью.

Я прижал колено к крыше сильнее, чтобы снизить центр тяжести и держать баланс. Ладони скользили по гладкому металлу, и я нашёл шов, вдавил туда пальцы. Ледоруб перевёл в боевое положение. Клюв смотрел вниз. Если кто-то сумеет подняться на уровень крыши, я встречу его ударом стального инструмента в лицо. Это было единственное, что я мог предложить им вместо свинца.

Собирался сказать Даше ещё раз, чтобы она заткнулась и перестала скулить. Но тут она снова всхлипнула. Тихо, почти беззвучно, и всё равно для меня этот звук оказался громче выстрела, потому что он шёл рядом, в полуметре, и был живым.

Во мне поднялась чёрная, густая злость. И странное дело, эта злость оказалась очень удобной эмоцией. Функциональной. Она держала меня, как арматура держит бетон, не давая рассыпаться. Выжигала страх, оставляя холодную ярость и желание выжить вопреки всему. Паника отступала, когда внутри становилось злое, простое решение.

– Ты понимаешь, что из-за тебя это началось? – рыкнул я.

Голос прозвучал тише, чем я ожидал, но в нём сквозило обвинение. Я говорил уже не только с ней. Я говорил с самим собой, с чем-то тёмным внутри меня, что готово было уже сорваться с цепи и проломить череп этой дуре.

– Я… я не знала, что их столько… – пролепетала она, размазывая слёзы по щекам.

– Никто не знал, – сказал я и посмотрел поверх её головы, туда, где двор уже перестал быть двором. – Я тоже не знал.

Я снова уставился вниз и снова поймал себя на вопросе. Откуда, чёрт возьми, их столько?

Двор словно вывернули наизнанку. Земля разверзлась и исторгла своих мертвецов. Они лезли из тёмных зевов подъездов, из сырых подвалов, сочились из проходов между домами, как гной из раны. Они шли волной, сплошным потоком. Где-то в дальнем конце двора один из них упал на детской площадке, перекатился через песочницу, поднялся и поковылял дальше.

Я видел разных. Жирных, обрюзгших, когда-то любивших пиво и диван, теперь их жир трясся при беге и ходил волнами. Худых, высохших, обтянутых пергаментной кожей, похожих на ожившие анатомические пособия, натянутые на проволочный каркас. Одного в когда-то дорогой кожаной куртке, которая теперь висела жалкими клочьями, обнажая рёбра. Другого с половиной лица, и от этого зрелища меня передёрнуло. Там, где должна была быть щека, зияла рваная дыра, и в ней работала челюсть, как у механизма, который забыли выключить. И все они, искалеченные, гниющие, мёртвые, всё равно бежали, брели, ковыляли к нам.

Даша снова прижалась ко мне теснее. Я ощутил её вес, дрожь, тепло. Она была реальной и осязаемой. Единственная живая среди мертвецов. Её плечо ткнулось мне в бок, и на секунду мне стало ясно, насколько сейчас всё висит на волоске. Один толчок снизу, один рывок машины, и она полетит вниз первой.

В голове мелькнула подлая мысль о спасении собственной шкуры. Что если скинуть её с крыши машины? Отдать её им и подождать, чтобы они собрались вокруг визжащей девушки. Пока заражённые будут рвать её тёплое мясо, я выиграю время. Успею спрыгнуть с другой стороны, добежать до подъезда и захлопнуть дверь…

Мысль вспыхнула и погасла, оставив гадкий привкус на губах. Я не мог. Я ещё не стал одним из них. И я удержал её на крыше, обнял свободной рукой, прижал к себе так, чтобы она держалась крепче. Возможно, не лучшее и не самое умное решение, но самое важное за сегодня, потому что оно отделяло меня от того, во что я мог превратиться за пару секунд.

Её присутствие, страх и жизнь, зависящая от меня, двигали меня дальше. Я чувствовал это почти физически, как груз на плечах, который заставляет ноги делать шаг, когда хочется лечь и закрыть глаза. Мы сидели в одной лодке посреди океана смерти, и лодка эта раскачивалась.

Я запустил руку в карман и нащупал телефон. Пальцы, испачканные в грязи и смазке, дрожали, оставляли на экране мутные разводы. Я достал его рывком. Ткнул в контакт почти вслепую, по памяти. Имя на экране расплылось под жирным отпечатком пальца, и всё равно я знал, кому звоню.

Прижал смартфон к уху, удерживая плечом. Руки заняты. В правой ледоруб, продолжение кисти. В левой обрез, тяжёлый, ещё тёплый от выстрела, пахнущий порохом и железом. Со всех сторон заражённые. Гудки пошли сразу. Длинные, тягучие, равнодушные.

Один.

Второй.

Третий.

Тишина на том конце оказалась давила и била по нервам сильнее любого звериного рыка. Это была тишина небытия, именно та, от которой сводило челюсти.

– Возьми трубку, – прохрипел я в пустоту, обращаясь к призраку из прошлой жизни. – Слышишь меня? Возьми.

Гудок.

– Я сейчас рядом с домом. Я на крыше машины. Возьми, ради бога.

Собственное дыхание звучало сипло и рвано, как у загнанной лошади. Рядом, у моего бедра, сипела Даша, давилась воздухом, старалась дышать тихо. Снизу заражённые били по машине, будто хотели разобрать её на винтики, разорвать металлическую плоть, чтобы добраться до плоти живой.

Гудок.

– Ну давай же… – шептал я, и голос срывался, становился чужим. – Ты же всегда берёшь. Всегда…

Но она не брала. Я это знал. И понимал это яснее, чем хотелось, и всё равно цеплялся за своеобразный ритуал.

Телефон всё ещё был прижат к уху, и я ощутил тупую, свинцовую пустоту внутри. Раньше этот жест был рефлексом. Снял трубку, услышал голос, мир на секунду собирается обратно. Сейчас это было похоже на разговор с обрезанным проводом.

– Чего ты делаешь? – шепнула Даша, глядя на меня снизу вверх безумными глазами.

– Разговариваю с гудками, – огрызнулся я, и стыд за собственную слабость обжёг щёки. – Идиотская привычка.

– Ты сумасшедший?

– Угу…

Я сбросил вызов. Экран погас. Я сунул его обратно и снова посмотрел вниз. В кармане телефон стал очередным мусором из прошлой жизни.