Арон Родович – Голод (страница 4)

Картина изменилась. Хаос внизу начинал приобретать структуру, и от этого стало хуже. Они уже лезли друг на друга. Голод, который заменял им интеллект, и подсказывал решение. Один вставал на другого упавшего, цеплялся обломанными ногтями, тянулся к краю крыши. Другие давили сзади. Они не думали и не строили планов, вместо планов работала тупая масса, и эта масса находила путь.

Крыша давала преимущество в высоте. Но вот, время уходило, как кровь из пореза, и я чувствовал, что эта кровь уже течёт по запястьям.

– Слушай сюда, – произнёс я, не глядя на Дашу, и всё равно ощущая её присутствие каждой клеткой кожи. – Ты не орёшь. Ты не дёргаешь меня. Если сорвёшься, я за тобой не полезу.

– Я поняла… – выдохнула она.

Глаза девушки уже были на мокром месте, полные детского, беспомощного страха, который вызывает раздражение, потому что на него уже нет времени. Она кивнула. Сглотнула. Сжала губы.

– Я… я просто испугалась. Извини…

– Я тоже испугался, – отрезал я, врать перед лицом смерти не было никакого смысла. – Только я испугался раньше. Несколько дней назад. Поэтому я говорил тебе молчать. Страх должен делать тебя тихой.

Даша опустила взгляд и прикусила губу, будто признавала мою правоту. И всё равно я чувствовал, как она дрожит, слышал как стучат зубы.

Снизу раздался сухой, неприятный треск. Жрун, тот, что пошустрее, вырвал дворник с мясом. Серые пальцы скользнули по лобовому стеклу, нашли упор, и он подтянулся. Его лицо возникло прямо подо мной, в полуметре от моего ботинка. Глаза затянуты бельмами. Рот раскрыт в немом вопле, губы порваны, обнажая чёрные, гнилые пеньки зубов.

От него пахнуло так, что меня качнуло. Это был запах смерти, концентрированный и сладковатый дух разложения. Он будто лип к нёбу. Я сглотнул, и горло ответило сухой болью, словно песка решил глотнуть.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я не раздумывая саданул ледорубом вниз, коротко, с замахом от плеча. Клюв вошёл в теменную кость с влажным, чвякающим звуком, словно я пробил гнилую доску. Жрун дёрнулся всем телом, попытался ухватить меня свободной рукой, пальцы сорвались, он обмяк и рухнул вниз, увлекая за собой ещё одного, ломая их живую пирамиду.

Даша вздрогнула и набрала воздух, чтобы пискнуть. Я ткнул её локтем, грубо, больно.

– Тихо.

Она зажала рот ладонью и застонала в неё, давясь собственным криком.

Я увидел второго. Он уже лез следом по телам упавших, с упорством механизма. Я ударил снова. Потом ещё раз. Сталь входила в плоть, крушила кость. Руки наливались тяжестью. Плечо ныло после выстрела. Каждое движение отдавалось в спине тупой болью. Я работал как мясник на бойне, но вот работа эта никак не кончалась.

– Какого… их столько… Почему? – выдохнул я, и пот залил глаза, защипал, заставил моргать чаще.

Она рискнула посмотреть вниз. Лицо стало цвета мела.

– Они… они…

– Да, – сказал я, обрубая её истерику. – Они. И они хотят есть.

Я перевёл взгляд на обрез. Он лежал в ладони тяжёлый, холодный, как окончательный приговор. В памяти всплыло, как мы шли сюда полчаса назад. Как она ступала рядом, стараясь дышать тихо. Как я держался ближе к стенам. Как самонадеянно повторял себе: выйдем, заберём продукты, вернёмся, всё. И внутри будто щёлкнул тумблер. Та жизнь закончилась. Началась другая. Теперь экономить надо всё. Воду. Крошки еды. Силы. Нервы. Патроны.

Патроны особенно. Они стали валютой. Самой твёрдой. Один патрон. Одна жизнь.

Даша снова вцепилась в мою ногу. Уже иначе. Она перестала дергать и тянуть вниз. Она просто искала опору в этом шатающемся мире. Её грудь снова прижалась к моему бедру, через тонкую ткань я чувствовал тепло. И в голове вспыхнула мерзкая мысль, циничная и человеческая. Тело всё равно живёт. Оно всё равно чувствует тепло, даже если ты уже в аду.

Я резко тряхнул ногой, сбрасывая наваждение.

– Держись за что угодно, – повторил я сквозь зубы. – За меня не держись.

Она послушалась. Схватилась за шов крыши, пальцами вдавилась в металл, будто пыталась стать частью машины.

– Мне холодно… – выдохнула она, и зубы у неё стучали мелко.

– Тебе страшно, – сказал я жёстко. – От страха всегда холодно. Кровь уходит к мышцам. Тело готовит тебя бежать или драться.

Я снова посмотрел вниз и понял, что передышка закончилась. Они полезут снова. Они учились быстро. Они снова строили «лестницу». Один, грузный, в разорванной рубашке, оступился, и на него тут же встали другие. Второй упирался им в спину, подталкивая. Третий, худой и юркий, уже цеплялся за край крыши, подтягиваясь на жилистых руках.

Мне пришлось сменить стойку. Я расставил ноги шире, почти сел, чтобы держать баланс на скользкой поверхности. Крыша жалобно скрипнула. Металл чуть прогнулся под моим весом. Машина выдержит ещё немного, сталь крепка, и всё равно это не бункер.

Я вспомнил, как сосед хвастался перед мужиками, как рассказывал про год выпуска, про «миллионный» двигатель, про стойки, про кузов. Я тогда не слушал. Сейчас я пытался выудить из памяти хоть слово о прочности, о том, сколько выдержит крыша, когда под ней живой шторм.

В голове бился один вопрос.

Выдержит?

Выдержит ли она нас двоих и напор орды заражённых?

– Ты… ты меня ненавидишь? – вдруг спросила Даша.

Голос дрожал, и в нём слышался срыв.

Вопрос был настолько нелепым в этой ситуации, что я на секунду опешил.

– Я тебя обвиняю, – ответил я сухо. – С ненавистью разберёмся потом, если выживем.

– Я не хотела…

– Ты уже это говорила. И это ничего не меняет.

Она замолчала и прикусила губу. Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость. Не только на неё. На всё. На двор. На город. На тишину в трубке. На собственную дурость, на выстрел, на то, что я вообще сюда вышел. Злость держала меня в тонусе. Делала резким. В общем-то только благодаря злости всё ещё жив.

Я не хотел думать, что будет, если они снимут нас с крыши. Но воображение против воли само рисовало зубы, вгрызающиеся в плоть, руки, рвущие сухожилия, и всё это умножалось на тупой голод. Видел я уже, как люди пропадают в толпах заражённых поменьше за секунды, превращаясь в чавкающее месиво.

Я быстро огляделся. Дом стеной. Балконы, заваленные хламом. Окна, чернеющие провалами или блестящие грязными стёклами. Ни одного живого лица. Ни одного силуэта. Мёртвый город смотрел на наше жертвоприношение слепыми окнами и молчал. А снизу снова настойчиво, молча и страшно лезли заражённые.

Я ударил ледорубом, метя в плечо ближайшему. Попал. Клюв зацепился за ткань куртки, пробил кожу, скрежетнул о кость. Я рванул инструмент на себя, выдирая его с мясом. Ударил снова. Руки наливались свинцом усталости. Я чувствовал, как быстро уходит ресурс. Плечи горели. Запястье ныло от вибрации удара.

Даша рядом всхлипнула, звук оказался полон отчаяния. Она тут же прижала ладонь ко рту, будто вспомнила правило, и начала дышать через нос, со свистом, чтобы не закричать. Она делала единственное правильное действие, которое сейчас могла делать. Не мешала мне держать крышу.

Я поднял обрез. Левая рука сама искала спусковой крючок. Палец лёг на холодный металл, и внутри всё потянуло к простому решению.

Второй выстрел…

Нет. Второго выстрела уже нет. Первый я выпустил сгоряча. Глупо. Расточительно.

У меня оставался последний патрон. Один. Единственный. И этот патрон уже не про «снести ещё одного упыря».

В голове сложилась простая и страшная схема.

Первый вариант. Выстрелить в толпу, снести кому-то голову, выиграть минуту. Минуты тут стоили дорого, только море под нами казалось бесконечным, и минуту оно съедало быстро.

Второй вариант. Выстрелить в Дашу. Если она сорвётся в крик, если схватит меня и потянет вниз, если паника окончательно возьмёт верх и погубит нас обоих. Или выстрелить из милосердия, когда начнут рвать живьём, и я пойму, что уже не успеваю вытащить её.

Третий вариант. Выстрелить в себя, когда станет ясно, что выхода нет, что кольцо замкнулось, что сталь в руке уже не держит край. Подлое, сладкое малодушие, которое шепчет, что так легче.

Я смотрел на стволы обреза. Ладонь вспотела так сильно, что лакированное дерево приклада стало скользким, как мыло. В кармане последний патрон жёг мне руку, и вместе с этим жжением я чувствовал ещё одну вещь. Решение приближалось. Оно шло со скоростью этих мёртвых ног снизу, и оно уже входило в двор, влезало на капот, тянулось к крыше.

Глава 3

До жизни такой я докатился из-за голода. Желудок жгло так, словно внутри развели костёр и забыли потушить. Боль резала под рёбрами, поднималась волнами к горлу и заставляла сглатывать, ловить воздух, прислушиваться к собственному телу, как к чужому. Никакой прихоти тут не было, только острая необходимость. Организм требовал еды так же грубо, как требует кислорода, когда тебя держат под водой.

Я проснулся на вдохе резко, будто кто-то влупил кулаком в солнечное сплетение. Сел рывком, ладонью прижал живот и несколько секунд проверял простую реальность. Кожа под футболкой была тёплой, пальцы чувствовали ткань, сердце колотилось, а внутри продолжало ворочаться горячее и злое ощущение беспомощности. Сон отступил сразу, а голод остался.

Темнота держала комнату плотной массой. Я давно не включал свет. Две недели, возможно немного больше. Даты расползлись и потеряли смысл, как следы на мокром асфальте. Смысл держали другие числа. Количество банок в коробке под столом. Бутылки воды у стены. Таблетки в блистере. Спички в коробке. Всё, что можно пересчитать и потрогать, ещё поддавалось контролю.