Арон Родович – Голод (страница 1)
Арон Родович
Голод
Глава 1
– Мать твою, ты чего орёшь, дура?! Я же сказал – тихо!
Слова вылетели из горла хриплым лаем. Организм выдал их вместо речи, как судорогу. Я рванул голову вбок, повинуясь животному инстинкту, и в ту же долю секунды увидел, как наш маленький, «уютный» мир окончательно рассыпается.
Они уже бежали.
Могли бы шататься, плестись, еле волочить ноги, так нет… Они, мать их, бежали. Грязно, рвано, с тяжёлым шлепаньем подошв по мокрой земле и асфальту. Двор, который ещё утром держал остатки привычной геометрии, вдруг стал беспорядочной трассой для стаи.
Раньше они шаркали так, что звук можно было услышать заранее. Я видел это с высоты своего окна. Они брели, как сомнамбулы, тянулись куда-то тупо и медленно. Сейчас во дворе шёл бег. Страшное, противоестественное зрелище. Мёртвые тела получили скорость. Толпа двигалась плотной, рваной, дышащей злобой массой и, как мутный селевой поток, мгновенно разрезала двор пополам, отрезая нас от спасительного подъезда.
– Тише, мать твою… – прошипел я сквозь зубы, и холодный пот сразу проступил на спине.
Я уже понимал с беспощадной ясностью, что поздно. Даша снова громко всхлипнула. Звук был жалкий, тонкий, прерывистый, словно ей не хватало воздуха в огромном мире, и этот всхлип плеснул воды в тлеющие угли. Эффект пришёл мгновенно и чудовищно. По двору, который ещё минуту назад выглядел мёртвым, прокатилось низкое, утробное рычание. Поднялись хриплые, булькающие вздохи, от которых кровь стыла в жилах, и несколько голов с пергаментной кожей синхронно, как по команде невидимого кукловода, повернулись в нашу сторону.
Повернулись не только головы. Вся волна ринулась на нас. Там, где они бежали по своему тупому маршруту, траектория резко сломалась. Толпа словно приняла команду, хоть команды и не было. Она просто потекла на нас.
Взгляды. Десятки взглядов упёрлись в нас. Пустые, выжженные, голодные. В них читался один смысл, и он давил как камень. Их оказалось слишком много.
Когда мы выходили из подъезда, двор выглядел пустым, вымершим, обманчиво безопасным. Я рассчитывал проскочить туда и обратно как тень. Мы вышли за запасами. Я помнил, что в магазине за углом они ещё есть. Я держался за эту мысль, за простую, пошлую бытовую необходимость, рис, сахар, консервы, будто за оправдание собственного безумия. Нам нужно есть, убеждал я себя. Выйдем и вернёмся.
Ага, конечно. Вернёмся. Как же.
– Я… я не хотела… – пискнула Даша, губы у неё дрожали так, что на это было больно смотреть, и она громко икнула.
– Завали пасть! – нарочито грубо отрезал я.
Я услышал свой голос и сам от него вздрогнул. Грубый рык сорвался с губ, стал чужим и полным ненависти. В эту секунду жалость мне мешала. Мне нужно было вернуть нас обратно, а она своим криком сделала ровно то, что под страхом смерти запрещено делать в городе, где по лестничным клеткам и подвалам ходит дохлая дрянь. Считай, позвала их на обед.
Взглянув на её дрожащие губы, поймал себя на мерзкой мысли. Мне хотелось закрыть ей ладонью лицо, чтобы хоть на секунду выключить звук. Я стиснул пальцы так, что ногти впились в ладонь, и заставил себя не тянуть к ней руки. Любое лишнее движение могло сбить нас с темпа.
Мозг работал в лихорадочной перегрузке и пытался посчитать дистанцию. Арифметика выходила настолько же скверная, насколько и убийственная. До родного подъезда далеко. Метров сорок открытого пространства. До угла дома, где можно было бы попытаться скрыться, тоже. Между нами и подъездом уже находилась масса заражённых, и каждый их шаг к нам отрезал путь к отступлению.
Если они уже набрали инерцию, если разогнались, они догонят нас по прямой. В этом сомнений не осталось. Разум у них на уровне зверя, зато их много. И тактика у них соответствующая, простая и неумолимая. Навалиться массой, сбить с ног, задавить весом и разорвать. Даже если одного остановит бордюр или лавка, второй наступит на него, третий затопчет, и вся лава заражённых продолжит двигаться дальше.
В висках, как молоток, бился один и тот же вопрос, назойливый и бесполезный.
Ну почему, блин, сегодня?
Почему заражённые начали активное движение именно сегодня, именно сейчас? Раньше они вели себя совсем иначе. Их шарканье можно было услышать до того, как они появлялись, проскользнуть, пользуясь их заторможенностью или убежать, и держать спасительную дистанцию. Сейчас они сорвались с места с такой скоростью, словно ждали нас в засаде. И страх, который шёл от Даши волнами, будто добавил им ярости, сделал звук громче, чем он был.
Я затравленно огляделся. Взгляд метался по двору, искал хоть какую-то зацепку, хоть один выступ в гладкой стене безысходности.
Песочница. Горка. Лавочка у кустов. Детская качеля, перекошенная, как кривой зуб. Всё это раньше было декорацией на заднем фоне, привычной повседневной ерундой. Сейчас всё это стало полигоном для нашего выживания.
Ничего вокруг поблизости не было, только машина соседа.
Я ухватился за неё глазами, как утопающий хватается за обломок мачты. Старый, ухоженный «Шевроле», достопримечательность нашего двора, вылизанный до зеркального блеска, словно драгоценная игрушка. Сосед, отставной боевой полковник с пышными усами, полировал её каждое утро. Ещё до всего этого, в прошлой жизни, я слышал через открытое окно, как он возится во дворе, как любовно шуршит замшевой тряпкой, как сердито бубнит себе под нос про микроскопические царапины и пыльцу. Это был его антиквариат. Его фетиш. Его «малышка». Символ порядка и стабильности.
До неё недалеко, но на газоне ноги вязнут. На асфальте сыро и скользко от недавнего дождя. О бордюр легко запнуться. Машина стояла чуть в стороне, у полосы газона, и это значило одно. До неё ещё надо добежать, не свалившись. Сейчас я собирался устроить над ней акт самого варварского вандализма. Чувства полковника меня не волновали, жив он или мёртв. Хотя… Какое там жив! Вот только эту курицу и удалось найти из незаражённых.
– Беги! – рявкнул я Даше в самое ухо и толкнул её в плечо.
Она дёрнулась, как перепуганная кошка, которую окатили ледяной водой.
– Куда?! – взвизгнула она, бешено вращая глазами.
– За мной! К машине!
Я побежал. Ноги сразу начали проваливаться в рыхлую, жирную грязь газона, и сквозь тонкие подошвы ботинок я чувствовал липкую холодную дрянь, которую двор накопил за дни без дворников и вообще людей. Земля словно пыталась удержать нас, присосаться к подошвам.
Даша рванула следом и тут же сбилась с шага. Я оглянулся на долю секунды и увидел, как она ставит ногу осторожно, как по тонкому льду, и на этом теряет скорость. Я выматерился про себя и снова смотрел только вперёд. Времени на воспитание этой дуры уже не оставалось.
Слева, краем глаза, я заметил движение. Кто-то из жрунов в грязной синей куртке споткнулся о высокий бордюр. Упал тяжело, мешком, перекувыркнулся через голову, ломая себе кости, и тут же поднялся, будто падения не было, и побежал дальше. Боль его не тормозила. Реакции на травму не существовало. От этого мутило сильнее всего. Мёртвое мясо бежало, как заведённый механизм.
Мы достигли машины. Я выбрал прямой путь. Прыгнул на капот.
Металл под подошвой жалобно прогнулся и отдачей ударил в колено. Раздался сухой, неприятный треск. По идеальной зеркальной глади лака пошла ветвистая трещина. На миг перед глазами мелькнуло лицо соседа с тряпочкой-бархоткой, его искажённое яростью, и мысленно, с мстительным наслаждением, послал его ко всем чертям вместе с его лакированным гробом. Естественно, также мысленно, а вслух:
– Прости, мужик… – пробормотал я в исступлении и полез выше.
Капот оказался скользким, будто его натёрли до мокрого блеска. И ведь действительно натёрли. Подошва на миг поехала, я поймал равновесие только потому, что вцепился пальцами в край крыши над дворниками.
Руки работали быстрее головы, опережая мысли. Я зацепился носком ботинка за острое ребро капота, там, где дворники, шагнул через лобовое стекло, чувствуя, как крыша опасно прогибается под весом, и сразу перенёс центр тяжести. Машина была низкая, но крыша давала ещё полметра высоты. Эти жалкие полметра решали, доберутся ли они до нас сходу или им придётся лезть, карабкаться, цепляться и падать. Полметра отделяли жизнь от смерти. Смешно.
Я вскарабкался наверх, развернулся, чтобы подтянуть Дашу.
Сзади, совсем близко, послышался её вскрик, полный животного ужаса. Потом глухой, матовый удар тела о металл. Она налетела на машину с разбегу, ударившись бёдрами о крыло.
– Да не ори ты, мать твою… – снова сорвалось у меня, и голос уже рычал от бессильной злости.
Она полезла следом. Неловко, судорожно, царапая ногтями полировку. Я видел, как её пальцы скользят по лаку. Она попыталась подтянуться, но ноги вязли, а плечи в панике дёргались.
Вместо того чтобы ухватиться за протянутую руку, она в панике вцепилась мне в ногу. Повисла, потянула вниз, как тяжёлый якорь. Пальцы, сведённые судорогой, сжались на штанине с силой капкана, и едва не посадила меня на крышу резким, предательским рывком. Тело качнуло, нога поехала по скользкому металлу.
– Да отстань! – заорал я, пытаясь стряхнуть её, как назойливое насекомое. – Ты мне мешаешь! Хватай руку, дура!
Она не слышала слов, а просто вцепилась в мою ногу мёртвой хваткой, словно если отпустит, то провалится в ад. Для неё моя нога стала единственной точкой опоры во вселенной ужаса. И это определение было беспощадно точным. Если отпустит, она умрёт. Если продолжит тянуть меня вниз, мы умрём оба.