Арон Родович – Голод на Линии (страница 3)

Из-за угла показался силуэт машины. Массивный, угловатый, похожий на бронетранспортёр, только... другой. Обводы плавнее. На крыше — штука, похожая на спутниковую тарелку, и она вращалась.

Я развернулся и побежал. Босиком, по стеклу, по трещинам в асфальте, прочь от сирен и света, вглубь тёмных дворов.

Стекло хрустело под ногами, как подмёрзший снег. Где-то в подъезде хлопнула дверь — кто-то выглянул и спрятался обратно. Тело Ната бежало хорошо — длинные ноги, лёгкий шаг, ровное дыхание.

Мышцы работали слаженно, без лишних движений, без потери энергии. Тело знало, как бежать. Я просто не мешал.

За спиной взвыла вторая сирена. Ближе.

Я нырнул в тёмные дворы. Кирпичные стены сомкнулись по бокам, стекло щёлкало под пятками, а свет метался где-то сзади, уже не успевая за мной.

Глава 2

Дворы кончились через три квартала, и переулок выплюнул меня на широкую улицу — пустую, тёмную, с погасшими фонарями и опрокинутым мусорным баком у обочины. От бака тянуло кислятиной: прокисшая еда, мокрый картон, холодная железная вонь после дождя. Ноги несли сами. Я только выбирал направление — подальше от сирен, подальше от того двора, где всё началось, — а тело делало остальное: перепрыгивало бордюры, огибало углы, гасило инерцию на поворотах с пугающе привычной точностью.

Босые ступни хлопали по асфальту, и каждый шаг отдавался гулом вместо боли. Внутри пульсировала чужая энергия: толкала вперёд, держала мышцы горячими, не давала споткнуться на стекле. Бежать было легко. Слишком легко. Как во сне, где ты знаешь, что должен устать, а ноги всё равно не признают усталость, и город под тобой разматывается серой лентой.

Сирены выли за спиной — две, может, три. Прерывистый вой с низким подзвоном цеплял окна, и уцелевшие стёкла дрожали в рамах. Лучи метались по фасадам, вырезая из темноты куски стен, балконы, водосточные трубы, пустые вывески. Иногда свет проходил совсем рядом, и кожа на спине стягивалась, хотя разум понимал: луч ещё не поймал меня. Пока не поймал.

Я свернул во двор, узкий и забитый ящиками, ржавым велосипедом без колеса и мусорными пакетами, которые кто-то выставил у подъезда и забыл. Под ногами хлюпнула тёплая маслянистая лужа. На стене висел выцветший плакат с оторванным углом: «...ЗВОНИ 112-С». Рядом скрипели детские качели, покачиваясь от ветра. Двор был жилой. Обычный. Люди тут сушили бельё, ругались из-за парковки, гуляли с детьми, ставили велосипеды, которые потом ржавели без колёс.

От этой обычности стало хуже. Я перемахнул через низкий забор, мягко приземлился, проскочил арку и вылетел на параллельную улицу. Здесь сирены звучали дальше и правее, а воздух вдруг оказался слишком тихим: ни шагов, ни голосов, только моё ровное дыхание и шорох пыли по асфальту. Я остановился, провёл языком по губам — сухие, потрескавшиеся, вкус пыли. Пульс быстрый, но я не задыхался. Тело двадцатилетнего парня на заряде А-класса работало как машина, и эта мысль совсем не успокаивала.

А потом впереди, из тёмного переулка, вышли люди. Я успел увидеть сначала движение, потом оружие, потом красные вспышки на запястьях. Четверо. Нет — пятеро: четверо в строю, один чуть позади. Спина напряглась первой, мышцы вдоль позвоночника стянулись в узел, ладони вспотели, и я понял, что тело заметило угрозу раньше меня.

Они двигались быстро и слаженно, как люди, которые делали это тысячу раз и не собирались обсуждать результат с объектом. Тёмная форма легла на них плотными пластинами поверх комбинезона; шлемы закрывали головы прозрачными забралами. За стеклом виднелись обычные человеческие лица, и именно это било сильнее всего. Не твари. Люди. Уставшие, злые, собранные.

У каждого был клинок. У первого — длинный, прямой, похожий на катану; у второго — два коротких; третий и четвёртый держали широкие одноручные лезвия. Металл светился бледно-голубым, неровно, живым пульсом. На запястьях мигали чёрные браслеты с маленькими экранами, и все четыре экрана били красным частым светом, как сердцебиение чего-то испуганного.

Пятый стоял на шаг позади. Без шлема, лет тридцать пять, коротко стриженный, тяжёлая челюсть, взгляд сапёра перед бомбой с таймером. Форма та же, но легче, без пластин. Клинка в руках нет. Он не прятался за бойцами и не суетился, только держал меня в центре внимания, пока четверо закрывали улицу. Его браслет не мигал — он пищал тонко и пронзительно, не переставая, и этот звук лез прямо под череп.

Мы встретились взглядами в один момент. Они увидели босого грязного парня с рваной футболкой и красным сигналом на датчиках; я увидел пятерых вооружённых людей, которые уже решили, что перед ними монстр. Между нами было метров двадцать — достаточно, чтобы успеть сказать глупость, и слишком мало, чтобы глупость что-то изменила. На такой дистанции страх уже не прячется в голове: он становится положением плеч, углом клинка, тем, как человек выбирает первый шаг.

Первый, тот с катаной, вскинул левую руку. Браслет на ней взвыл громче. Он посмотрел на экран, потом на меня, потом опять на экран с бессмысленной надеждой, что цифры передумают.

— А-класс, — сказал он. Из-за шлема голос прозвучал глухо, но слух на заряде вытянул каждый звук. — Датчики подтверждают. А-класс в человеческой форме.

Командир шагнул вперёд. В его глазах была не злость; там работал расчёт: дистанция, выходы, руки объекта, положение бойцов. Он уже поставил меня на схему.

— На землю, — сказал он негромко. Спокойно. Как человек, который привык, что его слушаются с первого раза. — Лицом вниз. Руки за голову. Я поднял ладони — открытые, пустые. Универсальный жест «я безоружен, не стреляй». Пистолетов у них не было, зато были светящиеся мечи, и я понятия не имел, работает ли тут универсальность.

— Мужики, — сказал я. Голос не дрогнул; руки дрогнули, но дрожь терялась под рукавами. — Я нормальный. В целом. Просто день не задался, а ваши браслеты, по-моему, слишком впечатлительные.

Командир не двинулся. Четверо перестроились веером, отрезая мне отход влево и вправо. Отработанная схема: один давит центром, двое режут углы, четвёртый держит запас. Профессионалы. Тело внутри меня узнало порядок и сразу посчитало выходы, хотя я не просил.

— На землю, — повторил командир. — Последний раз.

— Слушай, — начал я, медленно опуская голос, чтобы он не услышал в нём паники, — я не знаю, за кого вы меня приняли, но если мы сейчас начнём махать железом...

Он не стал дослушивать. Командир вытянул правую руку и сомкнул пальцы, и воздух за его спиной дрогнул жаром открытой печной дверцы. Из пустоты начало проступать что-то большое. Сначала алое пятно, потом плечи, потом длинные руки и гладкая голова без лица.

Силуэт поднялся за ним выше человеческого роста — три метра, может, больше. Полупрозрачный, как раскалённое стекло, с размытыми краями, которые дрожали от жара. Воздух вокруг командира подёрнулся маревом, и я почувствовал этот жар кожей с двадцати метров: сухой, металлический, как рядом с трансформаторной будкой после перегруза.

Фигура зависла за его спиной. Не тень. Не дым. Продолжение самого командира. Алое свечение пульсировало вместе с его сердцем, и я видел это слишком ясно: толчок в шее человека, ответный всплеск в груди существа, новая волна жара. Отвести взгляд не получалось, хотя всё внутри просило сделать шаг назад.

— Ну ничего себе, — сказал я, потому что мозг выбрал самый бесполезный способ остаться при деле.

Четверо с клинками рванулись вперёд одновременно. Сердце ударило один раз, гулко, как кувалдой по рёбрам изнутри, и мир вокруг стал вязким. Нет, не мир замедлился. Я ускорился. Разница существенная, хотя со стороны, наверное, выглядит одинаково: бойцы бежали ко мне, а я видел, как подошвы отрываются от асфальта, как полы формы хлопают по бёдрам, как пальцы перехватывают рукояти.

Первый замахнулся катаной справа, на уровне шеи. Клинок резал воздух, и по кромке срывались голубые искры — мелкие горячие брызги энергии, а не отражения фонарей. Свет внутри металла пульсировал, от него шла вибрация — тонкая, зубная, неприятная. Я сдвинулся влево на полшага, на полсекунды раньше, чем нужно, и лезвие прошло в сантиметрах от подбородка. Щёку обожгло без касания: жаром от клинка.

Удар ушёл в стену за моей спиной. Кирпич не треснул — разлетелся, как от маленького снаряда. Красная пыль хлопнула в лицо, куски кладки посыпались на асфальт, трещина побежала вверх до второго этажа. От одного удара. Одного бойца. Я чихнул, громко и совершенно не вовремя, и успел подумать, что героичнее момента для чиха придумать сложно.

Второй, с парными короткими, уже был рядом. Два перекрёстных удара снизу вверх; я качнулся назад, тело откинулось как маятник, и лезвия прошли перед грудью, рассекая воздух с шипением. Голубые искры рассыпались по футболке, прожигая ткань мелкими тёмными точками. Следующий удар пошёл колющим, правым клинком, и в нём была не ярость, а тренировка: локоть близко, плечо прикрыто, выход после удара готов. Я крутнулся вокруг оси, пропустил лезвие мимо и оказался у него за спиной.

Мог бы ударить. Шея под шлемом, локоть с доворотом, вес на переднюю ногу — тело знало, куда, как и с какой силой. Знание поднялось из глубины точное, как чертёж, и от этого стало холоднее, чем от сирен. Я не ударил.