Арон Родович – Голод на Линии (страница 2)

Ночь вернулась. Тёмная, обычная ночь — без тварей, без нитей, без гула. Только я, битое стекло, трещины в асфальте и тишина, от которой звенело в ушах. Кровь на шее уже подсыхала. Из ушей больше не текло.

Ноги подкосились, и я рухнул на колени. Опять. Коленные чашечки хрустнули об асфальт — знакомый звук, я уже начинал привыкать. Ладони ушли в крошку стекла, но тело ответило тупым давлением вместо нормальной боли. Слишком много всего произошло, чтобы оно ещё помнило, что такое порез.

Пять минут. Десять. Я оставался на коленях и дышал. Просто дышал. Вдох — горячий воздух, горький от пепла. Выдох — пар, хотя ночь была тёплая. Тело излучало жар, и воздух вокруг дрожал, как над капотом машины в июле.

Тело гудело изнутри, от костей наружу. Каждую клетку подключили к розетке и забыли выдернуть. Энергия — та, что хлынула при поглощении, — никуда не делась. Она сидела внутри, плотная, тяжёлая, горячая, и медленно пульсировала в такт сердцу. Чужому сердцу.

Я встал, и колени хрустнули. Чужие колени, чужой хруст. Всё чужое, до последнего сустава. Тело слушалось. Неохотно, с задержкой — как новая машина, к которой ещё не привык, — но слушалось.

Ноги длиннее, чем нужно. Центр тяжести — выше. Руки — длиннее. Я сделал шаг и чуть не споткнулся о собственную ногу.

Я огляделся и впервые увидел город целиком.

Улица. Пятиэтажки по обе стороны — старые, серые, с балконами, на которых сушилось бельё. Теперь бельё валялось на земле вместе с осколками стекла. Фонари — те, что ещё стояли, — не горели. Ударная волна вырубила всё. Тёмная улица, тёмные окна, тёмное небо.

Ни звёзд. Небо ровное, серое, без луны и просветов. Оно висело низко, как бетонная плита над двором. У нас такого не бывает. Даже в Москве через смог видно хоть что-то.

На стене ближайшего дома — облупившийся плакат: красный фон, белые буквы, стилизованный кулак. Пропаганда — я узнал стиль, даже не понимая слов. Некоторые вещи выглядят одинаково в любом мире. Рядом — вывеска магазина, буквы незнакомые: завитки, палочки, точки, собранные в чужую письменность. Я смотрел на них, и в голове ничего не щёлкало. Чужой язык. Чужой город. Чужой мир?

Мне нужно было зеркало. Через дорогу темнела витрина магазина. Маленький магазинчик — зелёная дверь, жестяная вывеска, решётка на окне.

Стекло в витрине, как ни странно, уцелело — магазин стоял дальше, за домом, в мёртвой зоне от выброса. Я перешёл улицу, стараясь не наступать на стекло — босиком, оказывается, я был босиком, ботинки то ли потерялись, то ли их не было, — и остановился перед тёмной витриной.

В стекле проступило отражение. Парень. Лет двадцать, может, чуть больше.

Худой, высокий — выше, чем я привык. Чёрные волосы, длинные, до плеч, слипшиеся от пота. Лицо — острое, скуластое. Глаза — тёмные, и в них что-то мерцало. Не блеск, не отражение. Что-то внутри.

Отражение не совпадало со мной ни в одной точке.

Я провёл пальцами по скулам, по подбородку. Гладкий. Ни щетины, ни шрама. Кожа тоньше, суше — другая текстура. Под пальцами была маска, надетая прямо на нервы.

Мне тридцать. Я крепче. Шире. Русый. Короткая стрижка. Шрам на подбородке. У этого парня — ничего общего. Другое лицо, другое тело, другой человек.

Я поднял правую руку. Отражение подняло правую руку.

— Ёлки, — сказал я.

Голос был чужой. Ниже, мягче, с глухим эхом в горле.

Я стоял перед витриной и смотрел на чужого парня, который смотрел на меня, и пытался собрать в кучу то, что осталось от здравого смысла.

Итак. Я умер. Грузовик, гололёд, фура. Умер. А потом оказался здесь — в чужом теле, в чужом городе, на коленях перед тварью размером с дом. Тварь жрала меня, я жрал тварь, тварь сдохла, из меня ударила волна, мелкие твари впитались в меня, и теперь я стою босиком на битом стекле и разговариваю с витриной.

— Нормально, — сказал я отражению. — Бывало и хуже.

Хуже бывало только в моём вранье. Но мне нравилось врать себе. Помогало. Всегда помогало. Сколько себя помню — а помню я сейчас немного — враньё себе было моей основной стратегией выживания.

Фраза вышла чужим голосом, и стекло ответило чужим лицом. Видимо, этого хватило, чтобы тело снова полезло в меня своими обрывками.

Чужая память лезла обрывками — рваными вспышками без начала и конца. Картинки били в лицо одна за другой и гасли раньше, чем становились воспоминаниями.

Девушка. Рыжая, с короткой стрижкой. Смеётся. Имя — нет, не могу ухватить. Только ощущение — тепло.

Дорога. Длинная, пустая, между полями. Пыль из-под ног.

Старик. Седой, с тяжёлым взглядом. Говорит что-то. Слов не слышу.

Руки. Мои — его — руки. Правая рука, вытянутая вперёд. Чёрные нити тянутся от пальцев к чему-то, что я не вижу.

Имя — «Нат». Опять. Настойчиво, как стук в дверь. Нат. Нат. Это — его имя? Моё? Этого тела? Слово цеплялось к языку и не отпускало.

Ладно. Допустим, Нат. Сойдёт. Лучше, чем «эй, ты». И точно лучше, чем «труп номер такой-то, грузовик, зимняя трасса, опознание затруднено».

Моё имя — Игнат. Нат для друзей. И я мёртв. Или был мёртв. Или... чёрт его знает. Терминология для моей ситуации ещё не придумана и лучше не становилась.

Пока я примерял к себе оба имени, жар под рёбрами дал первый сбой.

Энергия внутри — та, что гудела после поглощения, — начала сдавать.

Я почувствовал это не сразу. Сначала лёгкое головокружение. Потом слабость в коленях. Потом холод. Тело, которое пять минут назад горело печкой, начало остывать, и жар стекал по капле.

Заряд. Я думал об этом как о заряде — батарейка, аккумулятор, бензобак. Было полно, теперь убывает. Медленно, ощутимо. С каждой минутой — чуть меньше. Чуть холоднее. Чуть слабее.

Я поднял правую руку и сжал кулак. Пальцы дрожали. Не от страха — от нагрузки. Рука весила втрое больше, чем должна.

Сколько у меня? Час? Два? Сутки? Понятия не имею. Шкалы нет. Мануала нет. Техподдержка не отвечает. Гарантийный талон потерян вместе с предыдущей жизнью.

Отлично. Просто великолепно. Я стоял босиком на ночной улице разрушенного квартала, в чужом теле, в чужом мире, с убывающим зарядом неизвестно чего, и единственное, что мне было понятно, — это то, что мне абсолютно ничего не понятно.

Хотелось сесть. Хотелось закрыть глаза и проснуться. Хотелось кофе — чёрт, вот это точно из моей памяти, потому что от слова «кофе» рот наполнился слюной, а тело Ната не отреагировало никак. Видимо, кофе тут не в ходу. Или Нат не пил. Бедный парень. Хотелось, чтобы это оказалось комой после аварии — галлюцинации, мозг умирает, красивые картинки, всё такое.

Но стекло под ногами было настоящим. И холод — настоящим. И кровь на шее — настоящей.

Ладно. Первый шаг — перестать стоять столбом. Второй — найти хоть кого-то. Третий...

Третьего не было. Хватит и двух, пока ноги ещё слушались и голова не развалилась на куски прямо посреди этой улицы.

Именно на этой жалкой стратегии меня и перебили. План развалился раньше, чем стал планом: сначала дрогнуло стекло под ногами, потом по пустой улице прошёл чужой вой.

Сирены ударили издалека, и желудок дёрнулся раньше, чем до головы дошло.

Древняя реакция, из тех, что старше языка: сирена — значит, плохо. Работает в любом мире.

Я услышал их раньше, чем увидел свет. Далеко, может, в паре кварталов. Высокий, надрывный вой с чужим тоном: прерывистый, с низким подзвоном, похожим на церковный колокол внутри железной трубы.

Вой нарастал, и я замер.

Тело среагировало раньше головы — мышцы подобрались, вес перешёл на переднюю часть стопы, руки чуть согнулись в локтях. Готовность. Не моя — его. Ната. Мышечная память, которая знала вещи, которых я не знал.

Свет. Из-за поворота, через три дома — луч. Яркий, синевато-белый, режущий темноту, как нож. Не фара. Что-то другое. Луч двигался — скользил по фасадам, по дороге, по разбитым фонарям, — и за ним шёл низкий гул двигателя.

Они ехали сюда. Кто бы они ни были — полиция, армия, охотники за тварями, — они ехали на звук, на разрушения, на эпицентр. Сюда. Ко мне.

Я не знал, друзья это или враги. Не знал, на каком языке они говорят. Не знал, как в этом мире относятся к парням, которые жрут тварей и устраивают ударные волны посреди жилого квартала.

Подозревал, что не очень хорошо.

Гул двигателя приближался. Сирена орала на весь квартал. Второй луч присоединился к первому — из-за другого поворота, с противоположной стороны.

Два. Минимум два, и обе машины резали улицу светом.

Бежать? Куда. Босиком, в чужом теле, по битому стеклу, в городе, которого я не знаю.

Стоять? И ждать. И надеяться, что они дружелюбные.

Тело Ната голосовало за первый вариант. Мышцы подрагивали, ноги подгибались к прыжку, каждый нерв говорил — беги. Чужой инстинкт, въевшийся в кости.

Может, он знал что-то, чего я не знал. Может, стоило его послушать.

Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Стекло впилось в босую ступню — мелкое, острое, как крупная соль, — но боль ушла в общий шум. Адреналин делал своё дело. Или то, что тут заменяло адреналин.Сирены выли уже совсем близко. Свет метался по стенам. В одном из домов кто-то открыл окно — на втором этаже, — и тут же захлопнул обратно. знаешь

Энергия внутри пульсировала — тише, слабее, чем десять минут назад. Заряд утекал.

Луч скользнул по витрине, в которой я смотрел на своё отражение. По моему — Натовому — лицу. По чёрным глазам, в которых что-то мерцало.