Арон Родович – Голод на Линии (страница 4)

Людей не бить. Правило сидело ниже мыслей и ниже рефлексов, в самом фундаменте. Откуда оно взялось, я не помнил. Но оно было жёстким, как «не суй пальцы в розетку» или «красный — стой», только глубже. Эти были людьми: с лицами за забралами, с дыханием, с царапиной на стекле у одного бойца, наверное, со своей историей, которую он рассказывает после смены.

— Мужики! — крикнул я, уходя от третьего и четвёртого, которые зашли с боков. — Стоп! Я нормальный, я разговариваю, у меня даже шутки пока работают!

Третий рубанул сверху вниз. Широкий клинок был медленнее катаны, зато мощнее: он вошёл в асфальт почти по рукоять, и дорожное полотно лопнуло трещинами во все стороны. Боец дёрнул клинок обратно вместе с куском асфальта. Четвёртый ударил одновременно сбоку, на уровне рёбер. Я присел, и голубое лезвие прошло над головой так близко, что в нём мелькнул отблеск моих чёрных волос.

— Я не та тварь! — Я перекатился через плечо, вскочил и отпрыгнул назад, увеличивая дистанцию. — Тварь уже сдохла! Я нормальный парень. Более-менее. Давайте честно, день у всех тяжёлый.

Они не слушали. Перестроились снова веером и пошли второй волной, а командир за их спинами уже менял позу. Алая фигура вздрогнула по невидимой команде.

Командир стоял в десяти метрах и не вступал в бой. Он управлял. Смотрел, анализировал, координировал четвёрку жестами. Я узнавал тип старым внутренним навыком, глубже мысли: командир группы захвата сам не лезет, пока ситуация не требует. Теперь ситуация, похоже, потребовала.

Алая рука за его спиной вытянулась вперёд. Огромная, полупрозрачная, с пальцами длиной с мою ногу. Воздух загудел и стал плотнее, тяжелее; уши заложило, язык прилип к нёбу. Удар ещё не пришёл, но тело уже подалось в сторону, пытаясь выбраться из линии давления.

Фигура ударила ладонью по воздуху. Между нами было десять метров, но волна прошла всё расстояние и достала меня невидимым горячим кулаком размером с грузовик. Ветер так не бьёт; здесь пришло давление — плотное, сухое, с алыми краями в зрении.

Меня снесло с места. Ноги оторвались от асфальта, спина поймала пустоту, и я пролетел метра четыре, прежде чем врезался в припаркованный фургон. Металл смялся под лопатками, стекло лопнуло, дверца ушла внутрь. Я съехал на землю, и рот наполнился вкусом меди. Боль пришла тяжёлая, рёбра загудели, в спине что-то хрустнуло — не сломалось, кажется, но очень убедительно напомнило о себе. Фургон за мной отъехал на полметра, скрежеща днищем, и оставил на асфальте борозду.

Я встал быстрее, чем решил встать. Тело поднялось само, энергия внутри вскипела горячей злостью и пошла в ушибы, затягивая боль грубо, без нежности. Я сплюнул кровь, провёл языком по зубам и попытался улыбнуться, потому что иначе пришлось бы признать, что меня только что приложили машиной.

— Ладно, — сказал я командиру. — Грубо. Можно было хотя бы предупредить: «сейчас прилетит невидимый грузовик».

Командир сомкнул пальцы сильнее. Алая фигура вспыхнула ярче, контуры стали чётче. Теперь я видел гладкое место вместо лица: голову стерли резинкой, оставив только форму. Жар от неё плыл волнами и плавил воздух. Второй удар начал собираться в её плече.

На этот раз я был готов. Увидел, как рука фигуры пошла вперёд, почувствовал, как давление вырастает перед ударом, и рванулся вбок за долю секунды до того, как волна прошла через место, где я стоял. Фургон, тот самый, в который я только что влетел, отбросило на пять метров. Он перевернулся, проехал по асфальту на крыше и врезался в стену дома. Стена треснула.

Четверо с клинками бросились снова, используя момент, пока я уходил от командира. Два бьют, двое режут пути отступления. Клинки светились в темноте, голубые дуги чертили воздух. Со стороны, наверное, красиво: мечи, ночь, искры. Изнутри — гораздо менее красиво, потому что все эти дуги стремились закончиться во мне.

Катана пришла справа. Парные короткие — слева. Тяжёлый клинок — сверху. Четвёртый заходил сзади, отрезая шаг назад. Я нырнул под катану, лезвие обожгло ухо сухим жаром, перехватил руку бойца с парными клинками запястьем к запястью, развернул его на собственной инерции и толкнул в сторону третьего. Они столкнулись, не упали — профессионалы, — но сбились на секунду.

Секунда в таком бою оказалась роскошью. Я использовал её, чтобы выйти из кольца, но четвёртый уже рубанул сзади. Я услышал клинок по звуку воздуха — квинке-лезвие свистело иначе, тоньше, злее, — и шагнул вперёд вместо обычного уклонения. Клинок прошёл за спиной, чиркнул по ткани футболки, и по коже полоснуло горячей линией. Не порез. Ожог от энергии.

— Да чтоб тебя! — Я развернулся и отпрыгнул на три метра. — Любимая футболка!

Не была. Я понятия не имел, чья это футболка, кто её покупал и почему она вообще на мне. Но кричать что-то было нужно: ирония держала мозг в узде. Стоит заткнуться и подумать о том, что происходит на самом деле, — чужой мир, чужое тело, люди с мечами, алая громадина за спиной командира, — и всё, здравствуйте, паническая атака.

Третий удар командира собирался иначе. Алая фигура размахнулась уже обеими руками, воздух перед ней завыл, и давление ударило в лицо ещё до движения. Асфальтовая пыль поползла по земле от меня к ней, улица на миг пошла уклоном. Я почувствовал линию удара всем телом: если останусь на месте или уйду вбок, меня опять снесёт в стену.

Оставался только верх. Мысль была идиотская, но тело приняло её как команду. Я согнул ноги, заряд в мышцах сжался плотной пружиной, и в последний миг, когда алые ладони пошли вперёд, прыгнул.

Глава 3

Глава 2. Крыша — Часть 2

Прыжок получился сам. Я хотел просто уйти от ударной волны: подпрыгнуть, перекатиться, уклониться, хоть как-то не встретить алую ладонь грудью. Но тело Ната поняло команду «вверх» буквально. Энергия толкнула из ног разом, плотно, как сжатая пружина, и улица провалилась подо мной.

Три этажа. Может, четыре. Высота пришла странной паузой: на миг вокруг стало тихо, только ветер ударил в лицо мокрой холодной ладонью. Внизу уменьшились четверо бойцов с запрокинутыми головами, командир с алой фигурой за спиной, перевёрнутый фургон, трещины в асфальте и борозды от клинков. Всё маленькое. Всё далеко. И всё равно смертельно близко, потому что падать я тоже не умел.

Справа была крыша пятиэтажки: плоская, с торчащей вентиляционной шахтой и бельевыми верёвками, на которых висели чьи-то мокрые простыни. Они хлопали на ветру белыми флагами капитуляции, и я вдруг очень остро понял, что лечу к чужому белью босиком, грязный, с чужой силой внутри и людьми с мечами внизу. Отличный вход в новую жизнь. Прямо с крыши.

Я приземлился на край мягче, чем имел право. Ноги спружинили, гравий хрустнул под ступнями, колени сами погасили инерцию, и я не рухнул лицом в покрытие. Только покачнулся, вцепился пальцами ног в жёсткую крошку и выпрямился. Внизу на секунду стало тихо, а потом голоса ударили вверх: «Он на крыше! Пятый дом, северный угол!» Второй голос почти сразу ответил по рации: «Датчики держат. А-класс. Не снижается». Они не растерялись. Даже мой прыжок на крышу у них сразу превращался в доклад.

Я отошёл от края до вентиляционной шахты. Бетонный короб был метра два в высоту и полтора в ширину, тёплый, шершавый, с жирными пятнами у решётки. Внутри гудела вентиляция, и этот гул сразу стал полезнее любых планов: за ним можно было спрятать дыхание, за ним можно было сесть так, чтобы снизу меня не увидели.

Я сел спиной к бетону, вытянул ноги и посмотрел на ступни. Чёрные от грязи, в мелких порезах от стекла, но кровь уже подсыхала тонкими тёмными нитками. Энергия внутри стягивала кожу? Или порезы просто мелкие? Мануала, естественно, никто не выдал. Пришлось дышать и делать вид, что сидеть босиком на крыше после прыжка на четыре этажа — нормальная часть утра.

Первая здравая мысль за последние пять минут пришла вместе с холодом от бетона: они не полезут сюда все сразу. Пятеро на крышу по одной лестнице, где каждого можно встретить по очереди, — так группы захвата не работают. Перекроют выходы. Возьмут углы. Будут ждать подкрепление или старшего. Откуда я это знаю, хороший вопрос. Ещё один в коллекцию.

Они перекрыли дом быстро. Слух на заряде вытягивал весь квартал в одну карту: двое встали у подъезда, где был единственный путь на чердак; двое разошлись по углам дома, с обзором на дворы и соседнюю улицу; командир остался чуть дальше, на проезжей части. Я не видел их, но слышал шаги, дыхание, короткие команды, скрип ремней и щелчки браслетов.

Алая фигура за спиной командира погасла. Она втянулась в него плавно, как раскалённый дым в трубу, и жар схлынул так резко, что ночной воздух показался ледяным. Командир опустил руку и тряхнул кистью. Потом несколько раз сжал и разжал пальцы, проверяя, слушаются ли. Я знал этот жест. Делал что-то похожее после работы с нитями, хотя не понимал, откуда взялось это сравнение.

Значит, штука была платной. Она жрала ресурс: силы, тепло, заряд, нервы — что угодно, но за спиной бесплатно не висела. Командир не мог держать её бесконечно. Эта мысль впервые дала не надежду; скорее маленький технический крючок. У любого оружия есть расход. У любого бойца — предел.

Я высунулся из-за шахты на секунду, одним глазом. Внизу блеснула рука. Что-то маленькое сорвалось вверх, и край крыши рядом со мной взорвался бетонной крошкой. Не командир, один из бойцов метнул короткое квинке-лезвие или нож — размером с ладонь, зато с голубой вспышкой на ударе. Осколки ударили в щёку, я втянул голову обратно и выругался уже без звука.