Арон Родович – Голод на Линии (страница 5)

Быстрые, гады. Второй раз я высунулся с другой стороны шахты, и второй бросок врезался в бетон в полуметре от головы. Короб лопнул, из трещины посыпалась крошка, тёплая от вентиляции. На этом эксперимент можно было признать законченным. Высовываться — плохая идея. Принято.

Я сидел и слушал. Внизу были шаги, голоса, шорох рации, приглушённые команды. Язык оставался чужим, но смысл приходил сразу, без перевода. Тело Ната знало этот язык, и знание просачивалось в меня, как вода через песок: слова попадали в ухо уже готовыми.

Сначала пришёл доклад с подъезда: «Пост один — на месте. Чердак заблокирован». Следом второй, с угла дома: «Пост два — визуальный контакт потерян. За шахтой». Они говорили коротко и спокойно, а я по этим обрывкам собирал периметр лучше любой карты.

Потом заговорил командир. В рацию, негромко, ровно, с той деловой сухостью, где жалость и страх оставляют за пределами эфира.

— Центральная, это группа «Север-четыре». Объект А-класса в человеческой форме. Координаты — Набережный квартал, дом пять. Объект на крыше. Контакт установлен, объект уклоняется, не атакует.

Пауза затянулась. Я слышал, как на другом конце что-то отвечают, но слишком тихо даже для моего нового слуха. Командир слушал, не перебивал. Потом повторил жёстче:

— Подтверждаю: не атакует. Избегает контакта. Класс подтверждён, датчики стабильны. Запрашиваю поддержку.

Ответ на том конце изменил ему голос. Он стал короче, суше: «Понял. Не берём. Аномалия А-класса в человеческой форме. Вызывайте Полковника».

Полковника. Я откинул голову на бетон и закрыл глаза. Значит, где-то у этих людей есть человек выше группы с мечами, человек, который слышит «А-класс в человеческой форме» и переводит это в рабочую задачу. Хороший вариант: поговорим. Плохой вариант: приедет тот, рядом с кем эти четверо в шлемах выглядят стажёрами.

Рядовые не договорятся. Они выполняют приказ. Для них я был строкой протокола, а не человеком с грязными пятками и идиотскими комментариями: А-класс, человеческая форма, речь сохранена, контакт опасен. Датчик кричит «монстр», значит, монстр. Точка. Нужен старший. Кто-то, кто имеет право думать, а не только рубить.

Ладно. Буду ждать. Не первый раз сижу на заднице и жду, пока старшие разберутся. Судя по обрывкам памяти — очень не первый.

Минуты на крыше шли рывками. То тянулись, пока гравий впивался в пятки и бетон грел спину через футболку, то проскакивали целыми кусками. Я поймал себя на том, что тихо смеюсь сквозь зубы, давя звук в горле. Не от веселья. От нервов. От абсурда, который навалился так быстро, что мозг перестал выбирать нормальные реакции.

Пять минут назад — нет, двадцать, нет, час? — я был мёртв. Грузовик. Гололёд. Темнота. Потом чужое тело, тварь размером с дом, которую я сожрал или которая сожрала меня, ударная волна, мелкие твари, сирены, люди с мечами, алая фигура размером с грузовик и прыжок на крышу. Теперь я сидел босиком за вентиляционной шахтой, в ногах были порезы, внутри — неизвестно что, а люди с мечами стерегли выходы.

Если бы мне кто-то рассказал это утром — тем утром, в той жизни, когда я ещё был собой, — я бы решил, что человек обкурился. Или что это синопсис аниме-сериала, который я бы посмотрел от скуки и забыл через неделю. А теперь я был внутри этого сериала, без инструкции, без паузы, без кнопки «выход».

Я прижал ладони к лицу, и горячий воздух вернулся к щекам. Пальцы пахли бетонной крошкой и металлом; ногти были чёрные от грязи или от чего-то похуже. Руки дрожали. Холод тут ни при чём — это была перегрузка: слишком много, слишком быстро. Тело справлялось, потому что было заточено под бег, уклонение и боль. Голова оставалась головой тридцатилетнего мужика, который семь лет ни с кем не дрался и последний адреналин получал, когда его подрезали на кольцевой.

Смех кончился. Я поднял взгляд к небу и снова почувствовал, насколько оно неправильное: серое, ровное, без звёзд, без луны, без облаков, огромная крышка над городом. Даже воздух под ним был закрытый, спёртый, как в помещении, которое давно не проветривали. Чужой мир. Чужое тело. Чужие проблемы, которые с каждой минутой становились моими.

Обрывок пришёл без предупреждения. Я сидел, прислушиваясь к шагам внизу, и вдруг крыша исчезла. Не глазами — внутри. Как чужой кадр, вклеенный в мою плёнку.

Бетонный блок. Серый, шершавый, с выбоинами от пуль. Я сижу за ним так же, как сейчас за шахтой: спина к бетону, колени согнуты, голова ниже края. Руки на чём-то — на оружии? Нет, пустые, но поза знакомая до тошноты. Нельзя высовываться. Нельзя подставлять силуэт. Нельзя даже дышать слишком громко.

Стреляли. Сухие короткие щелчки, земные, старые, родные; совсем не квинке и не голубые клинки. Звук, от которого тело подбиралось автоматически. Рядом кто-то дышал тяжело, с мокрым присвистом. Раненый. Свой. Я не видел лица, но знал: рядом свой, ему плохо, и нужно что-то делать, а высунуться нельзя.

Жар был другой: сухой, пыльный, давящий, без внутреннего заряда и без алого света командира. Солнце сверху. Песок под ногами. Губы растрескались, на языке привкус пыли, пота и крови. Человек рядом хрипел булькающе, и от этого хрипа сводило скулы.

Обрывок оборвался с резким внутренним щелчком. Я снова сидел на крыше, в ночи, за вентиляционной шахтой, и сердце колотилось в горле. Ладони были мокрые. Дыхание рваное. К Нату этот кадр не относился. Он принадлежал мне — той жизни, которую я не помнил целиком, только кусками, как сон, который рассыпается, пока пытаешься рассказать.

Я сидел вот так. За бетоном. По мне стреляли. Рядом был раненый. И самое страшное — всё это ощущалось привычно. Не нормально, нет. Нормальным такое не бывает. Но знакомым. Как старые ботинки, которые жмут, а ноги всё равно помнят каждую складку.

Воспоминание ускользнуло. Я потянулся за ним мысленно, как за рыбой, уходящей в глубину, но оно ушло. Осталась поза: спина к стене, голова ниже края, дыхание тише, не высовываться. Остался вопрос, от которого крыша стала ещё холоднее.

Кто я был, чёрт возьми?

Время потянулось дальше, уже с этим вопросом под рёбрами. Внизу началась рутина осады: перекличка по рации каждые три минуты, скрип подошв по асфальту, короткие доклады, кашель одного бойца — гулкий, простуженный, со звоном в забрале. Другой тихо ругнулся. Третий шуршал обёрткой, ел что-то на посту. Стерегут монстра на крыше и перекусывают. Нормальная работа.

Обычные люди. Делают свою работу. Думают, что на крыше сидит монстр. Датчики подтверждают, протокол велит ждать старшего, периметр держится. Я бы на их месте делал то же самое, и от этой мысли злиться на них становилось сложнее.

Энергия внутри пульсировала тише, чем час назад. Заряд тратился медленно, но ощутимо, как песок в часах: каждая минута забирала чуть-чуть. Если Полковник будет ехать долго, я встречу его уже не как А-класс. Может, это и к лучшему: датчики покажут меньше, люди перестанут бояться. Или решат, что самое время атаковать. Отличные варианты. Оба.

Я завёл руку за спину и осторожно пощупал ожог там, где квинке-клинок чиркнул по футболке. Кожа была горячая, вздувшаяся, влажная на ощупь, и от прикосновения по спине прошла волна мурашек. Терпимо. Футболка разошлась от лопатки до поясницы. Босой, рваный, грязный парень на крыше, за которым гоняются люди с мечами. Если это аниме, я главный герой. Если нет — просто бродяга с очень дорогими проблемами.

Разница, как выяснилось, небольшая.

Потом звук внизу изменился. Сначала я не понял что именно: просто фон сместился. Шаги стали напряжённее и быстрее, голоса смолкли, рации тоже. Сирены оборвались все разом, и тишина накрыла квартал тяжёлым одеялом. Ночной город остался без воя, без гула двигателей, без команд. Только ветер на крыше, моё дыхание и ровное гудение вентиляционной шахты за спиной.

В эту тишину вошёл новый мотор. Один. Тихий, ровный: не рёв бронированной машины, скорее урчание чего-то легкового. Машина подъехала, остановилась. Хлопнула дверь — одна, тяжёлая, металлическая. Потом пошли шаги. Один человек. Не торопится. Подошвы кожаные, шаг размеренный и тяжёлый, как у человека, который несёт на себе больше, чем видно.

Бойцы внизу перестроились. Я слышал, как они подтянулись, как щёлкнули каблуки, как кто-то выровнял дыхание перед докладом. Командир заговорил первым уже другим голосом: подчинённым, докладным.

— Полковник. Объект на крыше, за вентиляционным блоком. А-класс, человеческая форма. Не атакует. Уклоняется. Речь сохранена.

Пауза вышла долгой. Потом новый голос сказал спокойно, негромко, с хрипотцой человека, который много курит или мало спит. Или и то, и другое.

— Речь сохранена. Интересно.

Ещё одна пауза, и я понял: все ждут именно его решения, не общей команды из протокола. Даже ветер на крыше стал заметнее.

— Отведите людей, — сказал голос. — Периметр — пятьдесят метров. Никого ближе.

Капитан попробовал возразить: «Полковник, протокол предписывает...» Ответ пришёл сразу, без повышения голоса: «Капитан. Я — протокол. Отведите людей».

Шагов стало много, и все они пошли от дома. Бойцы отходили быстро, без спора: подошвы удалялись, голоса гасли, рация скрипнула последний раз и замолчала. Внизу остался один человек.

Я сидел за шахтой и слушал его дыхание, а где-то в глубине грудной клетки — там, где сидели чужая энергия, чужое тело и мои обрывки памяти, — шевельнулось любопытство. Глупое, неуместное, совершенно не ко времени, но настоящее. Посреди тварей, мечей и протоколов я впервые за ночь поймал эмоцию, которая точно принадлежала мне.