Арно Штробель – Восхождение без свидетелей (страница 38)
— Ага, отличный трюк. Я в одном клёвом фильме такое видела. Там убийца тоже утверждал, что ничего не помнит. Потом его упрятали в психушку, а через пару лет выпустили. Может, и у тебя прокатит.
У Тима бешено заколотился пульс.
— Убирайся! — крикнул он в сторону проёма. — Ты совсем спятила!
В ответ снова прозвучал смешок.
— По-моему, это ты что-то путаешь. Спятивший тут — ты.
— Вали отсюда, чёрт тебя дери!
— А ты представь: Ральфа не найдут, тебя отпустят домой — и ты опять набросишься на свою мать. Вот это было бы пострашнее того фильма.
В нём лопнула последняя удерживавшая нить. Он вскочил, осознав это лишь тогда, когда уже стоял на ногах. Двумя длинными прыжками метнулся к проёму и со всей силы впечатался в шкаф, который угрожающе качнулся.
— Тупая корова! — заорал он. — Если сейчас же не уберёшься, я свалю этот чёртов шкаф — и тогда берегись! Я покажу тебе, что бывает, когда у спятившего психа темнеет в глазах!
Он яростно заколотил связанными руками по шкафу.
— Я тогда вообще ничего не соображал! А что случилось с Ральфом, не знает никто! До твоей тупой башки это доходит?!
— Эй, что там происходит? — вмешался кто-то снаружи.
Тим решил, что узнал голос Себастьяна.
— Я просто хотела с ним немножко поговорить, — захныкала Юлия вдруг по-детски капризным голосом. — А он совсем слетел с катушек и начал кидаться на шкаф. Хорошо ещё, что вы его заперли. Реально конченый психопат.
— Вот именно. Иди спать. Лукас тебя сменит. Следующие два часа он проследит, чтобы наш психопат сидел там, где ему положено.
Тим развернулся, привалился спиной к шкафу и медленно сполз на пол. Снаружи ещё какое-то время переговаривались вполголоса, что-то бормотали, а потом всё стихло.
Тим сидел и долго смотрел в зловонную темноту.
Когда спустя, казалось, целую вечность он услышал, что по ту сторону шкафа кто-то плачет, он уткнулся лицом в связанные ладони и беззвучно заплакал вместе с Леной.
ГЛАВА 30.
Тим не сразу понял, что его разбудило. Лишь когда последние клочья свинцового сна осыпались, всё встало на свои места. Вонючая каморка, шкаф…
Едкий запах нечистот вновь ударил в нос, и к горлу подступила тошнота.
— Давай, вставай. Скоро выдвигаемся.
Голос Себастьяна Тим узнал ещё прежде, чем глаза привыкли к резкому свету.
Ночью он, должно быть, так и завалился набок там, где сидел, и уснул. Подняться со связанными руками оказалось нелегко. Всё тело ломило — и немудрено: несколько часов на смердящем полу, в невообразимо скрюченной позе.
Но всё-таки он встал. Неуклюже протиснулся мимо Себастьяна и вышел в основное помещение хижины. Почти все ещё спали. Бодрствовали только Денис и Фабиан. Прямо поперёк дверного проёма, раскинувшись во весь рост, лежал Лукас и крепко спал. Судя по позе, его сморило прямо во время дежурства.
Денис, похоже, помогал Себастьяну отодвигать шкаф и всё ещё стоял рядом. Фабиан сидел, стараясь держаться прямо, и выглядел чуть лучше, чем накануне вечером, однако было видно: жар не спал, а сам он держится из последних сил.
Лена тоже лежала на полу, закутавшись в одеяло, и только просыпалась. Она подняла на Тима глаза — и он снова увидел в них ту глубокую, неотвязную печаль.
— Давай руки, чудила, — сказал Денис, подходя ближе, и принялся возиться с узлом шнурка.
— Эй, ты что делаешь? — рявкнул Себастьян. По голосу было ясно: настроение у него ещё хуже, чем вчера.
— Развязываю твоего пленника. Чтобы он хоть как-то мог двигаться и не свернул себе шею. Возражения есть?
Себастьян пробурчал что-то невнятное, но мешать не стал.
Когда руки наконец освободились, Тим отвернулся и посмотрел на открытую дверь. Снаружи всё ещё шёл дождь, но ветра больше не было слышно. Похоже, скоро они и правда смогут двинуться дальше и оставить этот кошмар позади.
В это время проснулся Яник. Кряхтя, он поднялся, увидел Лукаса, развалившегося поперёк прохода, и повернулся к Себастьяну:
— Разве Лукас не должен был разбудить меня, чтобы я его сменил?
Себастьян мрачно кивнул.
— Должен. Этот кретин вырубился. И до сих пор дрыхнет.
В два шага он оказался рядом с Лукасом и грубо пнул его в бок.
— Эй, просыпайся, чёртов идиот.
Лукас скорчился и застонал. Себастьян нагнулся, вцепился в его куртку и рывком приподнял.
— Чёрт возьми, ты должен был разбудить Яника в два, чтобы он заступил на вахту! Этот псих всю ночь оставался без присмотра. Нам чертовски повезло, что мы до сих пор живы. Он запросто мог опрокинуть шкаф и, например, свернуть шею своей тёлке. А мы бы даже не заметили.
Тим не смог бы сказать, что стало последней каплей: то, как Себастьян обращался с Лукасом, сами его слова или то, как он назвал Лену.
В следующий миг Тим уже бросился вперёд и всем телом врезался в Себастьяна. Удара он не почувствовал. Вообще ничего не почувствовал. Кто-то кричал, и лишь секунду спустя он понял, что это его собственный голос.
Ещё через миг он уже сидел у Себастьяна на груди и молотил его кулаками. Ему хотелось сделать больно. По-настоящему. Изо всех сил.
Мир сорвался с оси. Верх стал низом, левое — правым. Перед глазами возникло багровое лицо Яника. Его рот открывался и закрывался — он что-то орал, но Тим не разбирал ни слова.
И вдруг в поле зрения появилась Лена.
Тим замер. Всё в нём разом обмякло; он осел и так и остался лежать на полу, распластавшись, — колено Яника вдавливалось ему в грудь, ладонь Лены лежала у него на голове.
Яник тяжело дышал. Потом убрал колено с груди Тима и посмотрел туда, где лежал Себастьян.
— Ну и кретин же ты, — выдохнул он.
Лишь через пару секунд до Тима дошло: сказано это было не ему, а Себастьяну.
Он поднял на Яника благодарный взгляд.
— Я…
— Забудь, — бросил Яник, выпрямляясь. — Похоже, заводишься ты и правда с пол-оборота. Так что за тобой я теперь тоже пригляжу.
Тим повернул голову к Себастьяну. Тот сидел, зажимая ладонью окровавленный нос. Губа у него тоже была рассечена. Рядом, на коленях, суетилась Юлия — бормотала что-то успокаивающее и встревоженно его осматривала.
Взгляд Тима вернулся к Лене. Она сидела совсем рядом. По её щекам тянулись две тонкие влажные дорожки.
— Прости, — сказал он.
Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни произносил это слово с такой искренностью.
Лена покачала головой.
— Мне отвратительно насилие. Оно… тупое.