Арно Штробель – Восхождение без свидетелей (страница 37)

— Спасибо, — прошептал он.

Слово вырвалось прямо из сердца.

Нет. Нет, меня не запрут в эту страшную дыру.

Он жадно вслушивался в её голос, всматривался в её глаза. Сейчас Лена казалась ему спасением. Она заступилась за него перед Себастьяном, Яником, Юлией. Лену остальные слушались.

— Тим, послушай меня, — сказала Лена. Прерывать его мысли не было нужды: он и так ловил каждое её слово. — Нам нужно просто пережить эту ночь. А утром мы наконец уедем домой.

— Да. Я знаю.

Как я хочу обнять её сейчас. Как отчаянно хочу, чтобы она обняла меня.

— Я знаю, в той комнате грязно и скверно пахнет. Но, Тим… пожалуйста. Нет смысла драться. Тебя только покалечат, а потом всё равно затолкают туда. Пожалуйста, согласись. Всего на несколько часов. А потом всё закончится, и мы уедем из этого ужасного места.

Тим не отрывал взгляда от её лица. Он слышал её слова, пытался ухватить их смысл — и не мог.

Не может же быть, что именно Лена…

— И ты тоже? — сдавленно выдохнул он.

Собственный голос показался ему чужим — надломленным, хриплым, старческим.

— Лена? И ты тоже? — повторил он и почувствовал, как по щекам текут слёзы.

Он не стыдился их и почти не замечал. В одно мгновение ему стало всё равно.

— Значит, ты тоже меня боишься? Ты думаешь, что если…

— Нет, Тим. Это неправда. Я не боюсь тебя. Нисколько. Я просто не хочу, чтобы стало ещё хуже. Для тебя.

Но её слова звучали в его ушах глухо и пусто.

Он почувствовал, как внутри расползается незнакомая прежде пустота. Вакуум, стягивавший всё его существо в одну ноющую точку.

Тим отвёл взгляд и опустил голову.

— Хорошо.

Это прозвучало так тихо, что даже Лена, стоявшая прямо перед ним, не расслышала.

— Что ты сказал?

Не поднимая головы, он повторил громче:

— Хорошо.

— Хорошо — что? — уточнил Себастьян.

— Я буду спать в каморке. Сделаю всё, что вы скажете.

Медленно он поднял руки и протянул Себастьяну раскрытые ладони.

— Свяжи мне руки. Тогда я пойду.

Подняв голову, он увидел, что Лена тоже плачет.

Себастьян вытащил шнурок из правого ботинка и принялся неловко стягивать им запястья Тима. Никто не произнёс ни слова. Все, кроме Фабиана и Дениса, неотрывно смотрели на его руки.

Когда Себастьян дёрнул шнурок так сильно, что тот врезался в плоть, Яник вмешался:

— Эй. Не так туго. Хочешь, чтобы у него руки отвалились?

Тим почувствовал боль, но и она была ему безразлична.

Ничего больше не имеет значения.

Яник забрал у Себастьяна шнурок, чуть ослабил петлю и завязал узел. Потом осмотрел путы со всех сторон и удовлетворённо кивнул:

— Готово.

Тим соскользнул со столешницы, на которой всё ещё сидел, и в последний раз посмотрел на Лену. Она ответила ему печальным взглядом.

Потом он молча прошаркал в соседнее помещение и больше не обернулся.

Вонь тёмной каморки ударила в нос и сразу подступила к горлу — он едва сдержал рвотный позыв. Ни о чём особенно не думая, он опустился на пол у дальней стены и уставился на перекошенную дверь. Себастьян нетерпеливо ждал у входа, пока Тим сядет, потом быстро отвёл глаза.

— Подойдите, помогите мне, — услышал Тим его голос.

Вскоре в основной комнате снова зашевелились. Через минуту к проёму начали подтаскивать шкаф. Видимо, он был очень тяжёлым — возились долго.

Тим мысленно отгородился от зловонной, почти утонувшей во мраке каморки. По обеим сторонам шкафа сквозь узкие щели в его тюрьму просачивался скудный свет свечей — едва достаточный, чтобы разглядеть собственную руку.

Впрочем, и это мне безразлично.

Пока за стеной распределяли дежурства, Тим забрался в самый дальний угол своей внутренней крепости и там, в этом потаённом укрытии, наконец разрыдался. Он плакал оттого, что с ним делают. Оттого, что с ним обращаются как с преступником.

Но сильнее всего — оттого, что они, возможно, были правы.

Оттого, что, скорее всего, были правы.

Та давняя история вдруг проступила перед ним с такой пугающей отчётливостью, будто с того дня, как он вонзил нож в руку собственной матери, прошло не несколько лет, а всего несколько дней. Тим вспомнил, что почувствовал тогда, в больнице, когда отец рассказал ему, что он натворил. Смесь непонимания и ошеломлённого неверия. У него не укладывалось в голове, что он способен на такие чудовищные вещи — и при этом не помнит ни малейшей подробности случившегося.

Тим помнил и тот страх — страх, что это повторится.

Я чувствовал тогда то же, что чувствую сейчас.

Мрачное предчувствие, что он и в самом деле что-то сделал с Ральфом, крепло с каждой секундой. Это было уже не просто предчувствие — это было…

Какой-то звук выдернул его из оцепенения — обратно в этот кошмар, который, похоже, и был явью.

— Эй, Тим…

Не сразу он понял, что голос доносится из проёма, заваленного тяжёлым шкафом. Тим напряг слух, пытаясь распознать странный тембр: девичий голос, сведённый почти к шёпоту.

— Тим, ты меня слышишь?

— Да.

— Хочу тебя кое о чём спросить.

— Кто ты?

— Юлия.

— Оставь меня в покое.

— Послушай… Мне просто интересно: что чувствует человек, который уже пытался кого-то убить?

Тим невольно выпрямился.

— Что?

— Ну правда. Что чувствуешь, когда всадил нож в собственную мать? А прошлой ночью — в друга.

— Ничего не чувствую, потому что ничего не помню!

Она тихо хихикнула.