Арно Штробель – Игра в месть (страница 32)
— Когда старик узнал, что произошло, он сломал мне нос. Впрочем, не впервой. Я ждал худшего.
Но он вдруг сел обратно. Уткнулся лицом в ладони. Долго молчал. Потом велел рассказать всё заново, подробно. Я рассказал — со сломанным носом не так-то просто.
Выслушал до конца. И сказал: если мальчишку найдут и ему из-за меня прилетит — он меня убьёт.
Спокойно. Глядя в глаза.
Пауза.
— Трогательно, — процедил Торстен. — Старик пообещал прикончить. Не прикончил — обошлось. А врал ты мне всё это время точно так же, как эти двое. И за это тебе очко?
Он обшарил взглядом углы комнаты, выискивая микрофоны, и заорал:
— За это ублюдок получит очко?! То самое, что спасёт ему жизнь? Или второй ублюдок? Даже ты не настолько туп! Кем бы ты ни был!
Повернулся к Йенсу. Сбавил голос:
— И откуда уверенность, что Фестус лежал там мёртвым? Там, где его — надо же, какое совпадение — никто не нашёл, хотя сутками ворочали каждый чёртов камень?
— Я уже сказал. Его забрали оттуда. Мой старик вынес тело.
— Что?.. — Франк не узнал собственного голоса. — Куда?
— Не знаю. Уходя, отец бросил: молись, чтобы до ангара ещё никто не добрался. Вернулся — не помню, через сколько. Зашёл ко мне. «Фестус мёртв. Тело я убрал». Больше ни слова. Я никогда об этом не спрашивал.
— Ублюдок, — Торстен задыхался. — У меня одно желание — довести до конца то, чем твой старик лишь грозился.
— Но я поступил так же, как Франк… Он тоже рассказал отцу. Почему ко мне другой счёт?
Франк смотрел, как Йенс размазывает слёзы по щеке.
— Разница принципиальная, — проговорил он, обращаясь к Йенсу. Голос дрожал, и Франк не пытался это скрыть. — Неужели не понимаешь? Ты всю жизнь держал нас в неведении.
Мы не знали, что стало с Фестусом. Может, он лежал раненый и умирал в муках — потому что мы сбежали и не вызвали помощь. Мы гадали годами. Десятилетиями. Какого дьявола ты молчал? Почему не сказал, что он мёртв? Что твой отец избавился от тела?
— Потому что боялся. И потом — что бы изменилось? Мёртв — это и есть самое страшное.
— Зато мы бы знали наверняка. Могли бы когда-нибудь поставить точку. Перестать просыпаться в холодном поту. Ты обязан был сказать.
— Но я боялся…
— Да. Боялся, — процедил Торстен. Каждое слово — как плевок. — Как всегда. Всю жизнь. Трус.
Он вскинул голову и заорал в потолок:
— Дай ему паршивое очко, психопат! Посмотрим, надолго ли!
Потом повернулся к Йенсу и произнёс тихо — страшнее любого крика:
— Вот теперь тебе стоит бояться по-настоящему. Для этого есть все основания.
Пауза.
— А теперь пошёл вон.
ГЛАВА 21
23:16
Йенс уставился на Торстена. Перевёл взгляд на Франка. На Мануэлу. Снова на Торстена.
— Что это значит? С чего мне валить? Не тебе решать. Что скажете вы? Франк? Мануэла? Я могу остаться? Вы не можете просто так меня вышвырнуть.
Слова Йенса огибали Франка, как вода огибает камень. Что-то внутри надломилось за последние минуты, и на месте слома выступил холод. Не тот, что сочился из бетонных стен объекта, — другой, глубинный, не имеющий отношения к температуре.
Почти тридцать лет он жил в неизвестности. Провалился ли Фестус вместе с крышей во время испытания на смелость — или нет. Погиб — или выжил. Несколько суток пожарные, техническая служба и полиция прочёсывали территорию. Сотня людей обшаривала каждый сантиметр. Поисковые собаки рыскали среди руин.
Безрезультатно.
Фестус мог лежать где-то внизу, в шахтном стволе, до которого никто не добрался. Но с тем же успехом он мог сбежать — от стыда, что струсил, что даже не попытался.
Год за годом Франк прокручивал возможные сценарии — наяву и во сне. И всё это время не подозревал о том, что Йенс знал с самого начала.
Фестус мёртв.
Одного звонка хватило бы. Одного-единственного — чтобы избавить их от тридцати лет неведения. Да, правда оказалась чудовищной: Фестус погиб, пытаясь пройти их идиотское испытание. Но с правдой можно жить. С пустотой — нельзя.
Франк не мог простить. Не хотел. Не после того, что молчание Йенса сделало с ними со всеми. Тем более теперь, когда на кону — всё. Его жизнь. Жена. Дочь.
— Тебе лучше уйти, — произнёс он пустым, выскобленным голосом. И тут же повернулся к Торстену: — Где стетоскоп?
Торстен выдохнул тяжело, через нос.
— Не угомонишься, да? Ладно, Фрэнки-бой. Минуту назад я всерьёз подумывал вернуть его. Но раз выяснилось, что вы все трое меня обманули и предали, будет справедливо оставить его себе. Считай компенсацией.
— Это несправедливо, — сказала Мануэла. — Я никого не предавала. Не сознательно. Но тебя ведь это не интересует.
— Совершенно не интересует, малышка Ману.
Торстен даже не повернул головы.
— Тогда проваливай и ты, — бросил Франк.
И осёкся.
— Я бы и без приглашения ушёл.
Торстен встал. Подхватил телефон и двинулся к выходу, не оглядываясь. Возле Йенса задержался.
— Удачи с очком. Заслужил. Береги его. И себя береги — здесь никому нельзя доверять.
Толкнул дверь и вышел, не закрыв за собой.
Темнота хлынула в комнату. Что-то загромыхало в углу, и тут же вспыхнул бледный прямоугольник: экран телефона Йенса. В его призрачном свечении Мануэла сидела на столе, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. Широко раскрытые глаза были прикованы к дверному проёму.
— У вас не останется света, когда я уйду, — сказал Йенс.
— Зато не останется повода для тревоги, — ответил Франк.
Две крысы проскользнули через распахнутую дверь и растворились в полумраке вдоль стены.
— Кто знает, что ты ещё выкинешь от страха…