Арно Штробель – Холодный страх (страница 48)
— Думаю, теперь все на месте.
Он громко прочистил горло.
— Прежде всего спасибо вам всем. Вы отлично поработали. Мы не только просветили всю жизнь господина Хайманна, но и опросили его друзей и знакомых, собрав на редкость подробную и объёмную картину. Поразительно, сколько некоторым из вас удалось вытянуть из людей в самых обычных разговорах. Но послушайте сами — я кратко подытожу.
Он опустил взгляд в бумаги.
— Бернд Юрген Ханс Хайманн родился семнадцатого августа 1948 года в Дуйсбурге. В этом городе, сильно разрушенном войной, он никогда не чувствовал себя уютно: среди руин, как ему казалось, повсюду таились опасности.
— В двенадцать лет, не поставив родителей в известность, он отправился в ратушу, чтобы добиться небольшой перемены в своём имени: убрать дефис между Берндом и Юргеном. Изначально его должны были звать Бернд-Юрген, плюс имя крёстного. Но в Рурской области Юрген быстро превращался в «Юрьена», а этого он терпеть не мог. Правда, в столь юном возрасте в ратуше его и слушать не стали. Позднее ему пришлось добиваться этого через суд.
— Первой его профессией была профессия слесаря-механика. Затем он выучился на коммерсанта в промышленной сфере, после чего окончил факультет экономики предприятия и получил диплом. Кроме того, он был лейтенантом бундесвера.
Бёмер поднял глаза от листа.
— Боже мой, на таком фоне сам чувствуешь себя неудачником.
По комнате прокатился сдержанный смешок. Он подождал, пока снова воцарится тишина, и продолжил:
— Потом он устроился в Siemens и работал на компанию по всей Германии и за рубежом. Те города и страны, с которыми не сталкивался по работе, он изучал в свободное время. По словам тех, кто его знает, он способен за считаные секунды определить по телефильму, в каком месте происходит действие.
— Его любимая страна — Ирландия. Он восхищается тамошними приветливыми и надёжными людьми. То же можно сказать и о России, к которой он тоже питает слабость. Америка ему не по вкусу — кажется слишком бескультурной. Итальянцы тоже не особенно ему близки: на его взгляд, они слишком поверхностны.
Бёмер перевернул лист.
— Теперь о его личных качествах — о том, каким его видят друзья и знакомые. Хайманн надёжен, щедр и корректен почти до педантичности. Его отец ушёл из семьи, когда Бернду было четырнадцать. С тех пор он больше ничего о нём не слышал. Это разочарование сопровождало его всю жизнь и, по мнению его друзей, могло стать причиной его обострённой потребности в безопасности. Во всяком случае, он всегда стремился к устойчивости и прочному жизненному укладу.
— Со своей женой он двадцать лет прожил на уединённом хуторе в Баварии, где в качестве хобби разводил собак, прежде чем переехать сюда. У Хайманна есть взрослая дочь, живущая со своей семьёй где-то на севере.
— Говорят, у него очень тонкое чувство юмора, и с языком он обращается весьма изобретательно. Он любит кошек и, как и они, не жалует воду. А ещё у него есть любимое изречение, которое кажется мне весьма любопытным:
Бёмер опустил руку с листами.
— Вот, в общем, всё о господине Хайманне. Я ничего важного не упустил?
Никто не отозвался.
— Хорошо. Тогда первую группу прошу немедленно выдвигаться на наружное наблюдение. Я хочу, чтобы этот человек не сделал ни шагу, о котором мы бы не знали. Не знаю, имеет ли он какое-то отношение к убийствам, но если да — мы его возьмём.
ГЛАВА 31
Сердце гулко колотится. Пауль откидывает одеяло и спускает ноги с кровати. Биркенштоки, как всегда, стоят рядом — так, чтобы он мог сразу в них влезть.
От звука, который только что вырвал его из сна, у него все стынет внутри. Этот жуткий крик, ворвавшийся в приоткрытое окно и пробравший до костей… Это Флокке. Сомнений нет. Случилось что-то страшное.
Перепрыгивая через две ступеньки, Пауль мчится вниз по лестнице, едва не летит кубарем и в последний миг успевает ухватиться за перила.
Он несется по длинному узкому коридору к задней двери, на ходу хватает фонарик с полки слева и дважды поворачивает ключ. Рывком распахивает дверь и сразу сворачивает направо.
До хлева всего несколько метров. Он добегает до двери, распахивает ее, включает фонарь, вонзает луч в темноту — и хрипло вскрикивает.
Флокке висит посреди хлева.
Кто-то стянул ей задние ноги веревкой, перекинул ее через потолочную балку и вздернул вверх. А потом перерезал ей горло.
Тело медленно раскачивается. Кровь тонкой струйкой сбегает из страшной раны по голове и высунутому языку, чертит новые полосы на уже потемневшей соломе и впитывается между стеблями.
От острой, внезапной боли утраты у Пауля судорожно сжимается желудок. Не сводя глаз с мертвой козы, он подходит ближе и хватается за веревку, чтобы остановить раскачивание. Пальцы только смыкаются на жестком, колючем канате, как мир взрывается.
Когда Пауль открывает глаза, он не сразу понимает, где находится. В голове глухо, почти нестерпимо пульсирует боль, а то, что он будто бы видит перед собой, не может быть реальностью. Сознание отказывается складывать увиденное в сколько-нибудь цельную картину.
Какая-то психоделическая, бессмысленно собранная мозаика — и… черные резиновые сапоги. Прямо перед ним. У низкого потолка из соломы, который вовсе не потолок, а пол.
В следующее мгновение до него доходит: он не умер. И все это реально. Просто мир перевернут.
Это он висит вниз головой.
Теперь он замечает и мерное покачивание вокруг. Поворачивает голову и видит правую руку, уходящую вверх… нет, вниз. И левую тоже. Кончики пальцев отделяют от соломы, устилающей пол хлева, всего несколько сантиметров.
Прямо под ним темно поблескивают соломины. В метре от него лежит неподвижное тело Флокке, освещенное так, словно выставлено на сцене. Пауль смотрит в другую сторону и, ослепленный, щурится. Его фонарик лежит на полу так, что луч падает прямо на мертвую козу.
Сапоги исчезают из поля зрения. Из-за спины появляются синие руки — сначала одна, потом другая. Они хватают его за предплечья, выворачивают назад и вверх. Пауль вскрикивает от боли; кажется, будто этот крик выбивает пробку, засевшую в горле и запиравшую голос.
— Мне больно! —
Его запястья сжимают. Что-то больно впивается в кожу, следует рывок, еще один — и руки оказываются связанными за спиной.
Пауль слышит шорох соломы. Резиновые сапоги снова появляются сбоку и замирают перед ним.
— Ты здесь один?
От этого голоса по жилам словно прокатывается ледяная волна, и он невольно стонет. Голос не человеческий — электронный.
— Что? — хрипит он. — Пожалуйста… опустите меня. Что бы вам ни было нужно, вы это получите. Только прошу…
— Ты здесь один?
— Да, — честно отвечает Пауль и впервые поднимает голову. — Пожалуйста…
Он замирает, пытаясь понять, что видит, но проходит несколько секунд, прежде чем разум подсказывает: огромная голова насекомого — всего лишь резиновая маска.
Фигура в комбинезоне наклоняется к нему так низко, что конец странно подрагивающего хоботка оказывается в считаных сантиметрах от его лица. Пауль чувствует резкий, навязчивый запах резины. Синие руки снова возникают перед ним, прижимают к его рту что-то — кусок ткани или, может быть, шарф — и завязывают узлом на затылке.
Потом фигура выпрямляется, отворачивается и выходит из хлева.
Пауль хочет крикнуть ей вслед, чтобы она не уходила, чтобы освободила его… Но из горла вырываются лишь глухие звуки, почти полностью заглушенные тканью.
Наконец он оставляет бесплодные попытки и старается сосредоточиться, хоть как-то привести мысли в порядок, чтобы осмыслить свое положение.
Кто-то пробрался в хлев Флокке, подвесил ее за задние ноги и перерезал горло. Он даже не пытался заставить ее замолчать. Скорее всего, это было ему на руку: так он мог выманить хозяина наружу.
Надеяться, что крик Флокке услышал кто-то еще, Паулю не приходится. До ближайшего соседа добрых триста метров.
С яростным рывком он выгибается и дергает веревку, которой стянуты запястья. Та лишь глубже врезается в кожу. Боль адская, но Пауль не обращает на нее внимания и продолжает. Ему нужно освободиться, пока человек в маске не вернулся.
Движения становятся все лихорадочнее. Чем сильнее он рвет и тянет, чем глубже веревка режет кожу и плоть, чем мучительнее боль, тем отчаяннее, тем безумнее он пытается вырваться.
В конце концов он сдается.
Словно кто-то разом вынул из него всю силу, мышцы обмякают, и движения замирают. Теперь и он, как до него Флокке, медленно качается из стороны в сторону, пока сердце колотится как безумное, а кровь несется по жилам и, вероятно, сочится из горящих ран на запястьях.
Ему все равно.
Глаза устремлены в пол. Тело Флокке вплывает в поле зрения, замирает на миг, снова уходит, затем появляется опять.
Из уголков глаз выкатываются слезы, текут по вискам и оставляют холодные следы на коже головы. Он плачет. Впервые с тех пор, как стоял у могилы Луизы.