Арно Штробель – Деревня (страница 52)
Толчок вырвал его из забытья. Он вскрикнул. Ещё толчок. Ещё. Ящик затрясло, зазвучали голоса. Его подняли. На миг накатила острая дезориентация — и тут же жёсткий удар.
Сквозь сумятицу в голове он понял: ящик швырнули в яму. Первый глухой удар по крышке превратил догадку в уверенность.
Его хоронили заживо.
Ещё лопата земли — и зычный голос снаружи. Сквозь деревянные стенки просочились неразборчивые слова. Короткие, лающие команды.
— Есть! Сейчас! — донеслось сверху.
Тупой звук рядом — лопату бросили у самого ящика. Шаги, удаляющиеся шаги. Тишина.
Бастиан вслушался. Пот жёг веки. Он с трудом протиснул руку к лицу, потёр глаза и задел нос. Сквозь стиснутые зубы прорвался сдавленный стон.
Боль вонзилась раскалённой иглой — он едва не потерял сознание.
Рука упала. Замер. Ждал, пока отпустит. Пока хоть что-нибудь произойдёт.
Время утратило очертания.
Шаги. Много. Приближались и удалялись, а с ними накатывал и откатывал гул голосов. Нарастал, слабел, стихал.
Затем — одинокий мужской голос. Властный, зычный. Настолько, что Бастиан расслышал каждое слово даже из своей могилы. Глухо, но разборчиво.
— Добро пожаловать, друзья, братья и сёстры. Мы собрались этой ночью, чтобы почтить память наших семей и свершить возмездие за страдания, причинённые им и всем нам в давние времена. Взгляните на эту женщину и станьте свидетелями моей мести. За моего отца.
Смысл дошёл до Бастиана, но помутнённый рассудок не смог достроить мысль до конца. Не успел — в тот же миг донёсся женский всхлип. Он сразу понял: Анна.
— Нет… Прошу, не надо… — Голос срывался, тонул в рыданиях. — Вы обещали… Обещали отпустить, когда он придёт… Я сделаю всё. Всё, что скажете. Только не это. Он здесь. Ведь он здесь… Пожалуйста…
Причитания стихли, и громовой голос перекрыл тишину:
— Вытаскивайте.
Торопливые шаги. Грохот, сотрясший ящик. Удар. Ещё. Полоска света у края — и крышка с протяжным скрежетом распахнулась.
В сарае царил полумрак, но Бастиан всё равно зажмурился и отвернулся. Тут же пожалел — нос ударился о стенку.
— Вылезай! — рявкнули сверху.
Он торопливо приподнялся, пока не передумали. Каждая секунда на счету.
С огромным трудом он поднялся на ноги — ящик лежал в яме глубиной около метра. Едва выпрямился, чья-то рука железной хваткой сомкнулась на плече и рванула вверх.
Зрелище, открывшееся перед ним, казалось кадром из ночного кошмара.
Двенадцать стульев в центре помещения переставили: круг раздвинули, разомкнули, превратив в полукруг. Посредине по-прежнему возвышался табурет.
Перед стульями на полу мерцали десятки свечей — полсотни, а может, все семьдесят.
На каждом стуле — фигура в тёмно-багровом облачении. Все обращены к нему. Чёрные маски-личины скрывали лица. Лишь у того, кто сидел в центре, маска отливала золотом.
Перед ним — массивный стол. Алтарь. На алтаре лежала Анна.
Обнажённая. В отличие от рассказа в отцовском дневнике, её не обездвижили — растянули на каменной поверхности и привязали за руки и ноги. Руки вытянуты далеко за голову, верёвка уходит под алтарь.
Анна повернула к нему лицо. Расширенные от ужаса глаза, опухшие веки. Бастиана прошило ознобом.
Он перевёл взгляд на золотую маску — и вопреки хаосу в голове - узнал мгновенно. Из-под ниспадающего до пола облачения того, кто восседал в центре и вершил обряд, выглядывали красные кроссовки.
ГЛАВА 45.
— Вы, — сипло выдавил он.
Слово вырвалось само.
— Молчать, — отрезал Бернхард Ширер. — Ты узнаешь, за что сегодня умрёшь. Но сперва твоя шлюха поймёт, что такое настоящая боль.
— Нет… пожалуйста… — взмолился Бастиан.
Удар в спину вышиб воздух из лёгких. Колени подломились, и чьи-то руки тотчас вздёрнули его обратно.
— Ты искупишь то, что твой отец сотворил с каждым из нас. И будешь помнить об этом до последнего вздоха.
— Мой отец никому не хотел зла. Он пытался спасти невинных людей. Зачем вы это делаете? Господи, зачем?
Что-то тёплое побежало по ногам. Бастиан осел на колени и разрыдался, захлёбываясь собственным страхом.
— Пожалуйста. Отпустите нас. Я ни в чём не виноват.
— Мерзость, — Ширер сплюнул слово, точно обжёгся. — Какое ничтожество. Раз ты настолько жалок, я не позволю тебе видеть то, что ждёт твою Анну. Даже она не заслужила терпеть это на глазах у слизняка вроде тебя.
Голова в маске едва заметно повернулась.
— Завяжите ему глаза.
Ладони возникли по обе стороны его головы. Что-то мягкое легло на веки и стянулось узлом на затылке — платок или шарф, он не разобрал.
Бастиан замер на коленях, уронив подбородок на грудь. Земляной пол амбара холодил колени. Впереди полукругом — тринадцать безмолвных фигур и алтарь, на котором лежала его Анна. Он не смел шевельнуться и только тихо всхлипывал.
А потом Анна заскулила. Тихо — и почти сразу громче, пронзительнее, истеричнее.
Первый вопль, почти нечеловеческий, прошил его до костей. Бастиан рухнул лицом в грязь, щека впечаталась в пол, в глотку хлынула пыль — но всё утонуло в криках существа, терзаемого за пределами всякой боли.
Когда показалось, что выносить это невозможно ни мгновением дольше, он заорал ей навстречу. До разрыва лёгких, снова и снова. Всякий раз, решив, что больше не может, слышал Анну — и начинал заново.
Две глотки швыряли друг другу свою муку. Одна — телесную. Другая — душевную.
И вдруг — тишина. Оглушительная, как обвал.
Анна умолкла. Из горла Бастиана тоже не вырывалось больше ни звука.
В ритме рваного, хриплого дыхания перед глазами замелькали картины. Анна. Они вдвоём. Мгновения, бывшие счастливейшими в его жизни. Никогда прежде он не знал такой нежности, такого тепла. Никогда чьё-то прикосновение не дарило ему столько счастья, как за то короткое, ослепительное время рядом с ней.
Бастиан едва не расхохотался. Они жаждали покарать его за отца, когда-то пытавшегося разоблачить секту. И всё же победа останется за ним: сами того не ведая, они дарили ему избавление, зарывая в землю и позволяя наконец умереть.
Он стиснул зубы.
— Поднимите его.
Голос впился в сознание и выволок обратно — в последний раз — в холодный, жестокий мир.
Его поставили на ноги и придержали, чтобы не рухнул. В ноздри ударила едкая вонь собственной мочи.