Арно Штробель – Деревня (страница 51)

Бастиан опустил взгляд. Рука залита кровью. Нос почти не дышал — распухал на глазах. Он разомкнул губы — рот залила кровь, тёплая, с привкусом железа. Сломан. Точно сломан. Ощупать не решился: ударят снова.

Кое-как он перевалился через край. Мысли неслись рваным галопом. Заживо. Они закопают меня заживо. Зачем? К чему тогда амбар, стулья, алтарь? При чём тут Сафи? При чём Анна?

Хотелось умолять. Обещать что угодно. По их лицам он видел — бесполезно. И всё равно попытался:

— Пожалуйста… не надо…

Он сидел в ящике и всхлипывал. Упёрся ладонями в края, начал медленно опускаться на спину, стараясь не потревожить разбитое лицо.

Слишком медленно. Тот, что в кожанке, шагнул ближе и коротко, без замаха ударил кулаком в грудь. Бастиана швырнуло навзничь, спина впечаталась в дно.

Он ещё дёрнулся привстать — рефлекторно, бесцельно, — когда крышку надвинули на место.

Тьма наступила мгновенно. Абсолютная. Глухая. Окончательная.

https://nnmclub.to

 

ГЛАВА 43.

 

Что-то стиснуло горло. Распухший нос не пропускал воздуха, и с каждым вдохом нарастал тупой животный ужас — задохнуться. Удары, которыми заколачивали крышку, он чувствовал спиной: дерево проводило их, словно электрические разряды.

Он лежал в гробу. Гроб заколачивали.

Паника сдавила рёбра ледяной хваткой.

— Нет! — Голос сорвался на хрип. — Выпустите! Прошу вас, не надо!

Он вскинул руки — насколько позволяло тесное нутро ящика — и замолотил по доскам. Подтянул колени, упёрся в шершавое дерево, попытался выдавить крышку. Бесполезно. Тогда он начал бить всем телом — кулаками, коленями, ступнями, — отчаянно, бессмысленно, раз за разом. Боль пронизывала каждый сустав, но он не замечал её. Закопают. Сдохну здесь, как собака. Выбраться — немедленно — пока паника не сожрала остатки рассудка…

В какой-то момент он обмяк. Грудь ходила ходуном. Сил не осталось ни на что.

— Помогите… — Голос был чужой, бесцветный. — Пожалуйста…

Или я лишь подумал это?

Нос взрывался с каждым вдохом, заливая лицо тягучей болью. Суставы горели. Он попробовал пошевелить пальцами — правая рука ещё слушалась. Левая — нет. Сломаны, видимо. Впрочем, какая теперь разница. Я задохнусь в этом ящике, закопанный в сарае, где четверть века назад люди уже умирали страшной смертью.

Почему они убивают меня именно так?

— Почему?! — выкрикнул он в крышку из последних сил. Горячий выдох отскочил от досок и ударил в лицо. — Я ничего вам не сделал!

Кашель. Всхлип. Потом слёзы хлынули разом, и рыдания сотрясли тело — таких он не знал за собой прежде. Костяшки скребли по дереву, спина билась о дно, а он не мог остановиться. Тело ему больше не принадлежало.

Потом он затих. Мысли вернулись к Анне.

Я уже не смогу ей помочь. Они убьют и её — я знаю это наверняка. Всё было ложью, от первого слова до последнего. Они и не думали никого отпускать. Сафи, скорее всего, мертв. А Анну принесут в жертву — именно так, как предрёк мёртвый Штефан.

Понимание пришло вспышкой: вот зачем его засунули в ящик, но не закопали. Я услышу её крики. Каждый звук — пока они будут мучить её медленно, со знанием дела. Они хотят, чтобы я пережил её агонию, зная, что бессилен помочь, — а потом сдох следом.

Отец оказался прав. Теперь Бастиан до конца постиг его слова: те бестии утратили всё человеческое. Нынешние ничем от них не отличались.

Тело обмякло ещё глубже, дно ящика вдавилось в ноющую спину. Последние мышцы сдались. Силы иссякли. Воля — следом.

Я умру. И это будет избавлением.

Усталость затопила его, бездонная и окончательная. Скоро боль отступит, скоро отчаяние разожмёт хватку. Он будет вдыхать собственный выдох, и с каждым разом кислорода станет чуть меньше. Рано или поздно он просто уснёт.

Что может быть желаннее?

Бастиан не верил в небеса с милосердным Богом на троне. Но как объяснить свет, о котором рассказывали те, кто побывал по ту сторону? Он не знал. Скоро узнает. В божество он не верил, однако был убеждён: энергия не исчезает бесследно. Жизненная — тоже.

Встретится ли моя энергия с её — там, за чертой? Узнаем ли мы друг друга? Сольёмся ли в единое целое, в какой-нибудь энергетический симбиоз?

Способны ли энергии любить?

Он хмыкнул. Забавная мысль для человека в гробу.

А те, кто был близок друг другу, но умер давным-давно, — находят ли они друг друга там, куда всё устремляется после смерти? Встречу ли я отца? Мать? Бабку — старую дуру, промотавшую отцовское наследство и не оставившую мне ни гроша?

Её я накажу энергетическим лучом. Он усмехнулся. Представил, как это выглядит — наказание энергетическим разрядом. Усмехнулся снова. Но звук вышел чужой — гортанный, обнажённый, слишком громкий. Предсмертный смех.

А потом что-то прорвалось. Он хохотал во всю грудь и в тот же миг понял, что не так. Этот смех звучал безумно. Нет — это был не смех. Это был крик.

Бастиан Таннер лежал в заколоченном ящике и кричал, выворачивая душу наизнанку, от ужаса.

https://nnmclub.to

 

ГЛАВА 44.

 

В ящике стало жарко. Душно. Бастиан замечал это лишь краем сознания — так боковым зрением угадываешь движение на периферии, когда взгляд прикован к чему-то другому.

Он отгородился от действительности. Всё его внимание было устремлено вспять — в детство.

Ему хотелось вспомнить что-нибудь, пережитое с отцом. Отчаянно, до боли. Он надеялся, что здесь, в такой близости, какой не случалось прежде, память наконец сжалится. Не сжалилась.

Мать проступала в тёмном тоннеле воспоминаний куда отчётливее. Бастиан долго пробирался вслепую, цепляясь за невидимую нить, пока из темноты не выплыло её лицо.

Красивая женщина. Длинные каштановые волосы, добрые глаза почти того же тёплого оттенка. Черты расплывались, лишь волосы и глаза проступали ясно. Впрочем, нет — теперь и губы стали различимы. Они шевелились. Мама пела колыбельную. Голос — мягкий, обволакивающий — окутывал его, точно тёплый ветер.

Жила-была мать, и было у неё четверо детей: Весна, Лето, Осень и Зима.

Бастиан подпевал. Он помнил каждую строчку. Мать улыбалась, гладила по волосам. Что-то произнесла — он не разобрал. Но это было ласковое, нежное, он чувствовал безошибочно.

Она подняла палец — слушай — и запела снова. Бастиан тихонько вторил.

Весна дарит цветы, Лето — клевер в полях, Осень — спелый виноград, а Зима — белый снег.

— Мама, — прошептал он. — Обними меня. Пожалуйста.

Этот взгляд. Столько нежности, столько безоговорочной любви — той, какую способна дарить лишь мать маленькому сыну.

Но что-то переменилось. Он ощутил перемену кожей, раньше, чем разумом. Ледяной сквозняк пронёсся сквозь уютную картину, развеял тепло, и Бастиан содрогнулся.

Глаза матери погасли. Начали расти — неестественно, жутко. В них проступил страх. Рот раскрылся шире, чем способен раскрыться человеческий рот.

Бастиану стало страшно. Его мама…

Рот всё рос, превращаясь в зияющую чёрную пещеру. Оттуда тянуло могильным холодом. Пасть надвинулась, поглотила, вырвала из того места, где он только что был.

Он замотал головой.

— Нет! Мама, не надо! Останься!

Распахнул глаза — чернота не рассеялась. Жар, пот, лихорадочная дрожь.

Заболевает? Уже болен?

Нет. Умирает.

Сколько раз он задавался этим вопросом — каково это. Что чувствуешь, когда жизнь по капле покидает тело. Теперь узнал: начало напоминает болезнь.