Арно Штробель – Деревня (страница 32)
Когда Мия вернулась, она не вошла — замерла на пороге, привалившись плечом к косяку, руки за спиной.
— Простите, что я тогда так на вас обрушилась. То, что вы рассказывали… это ударило по мне. Я была слишком поглощена собственной болью и забыла, что вы делаете всё это не нарочно. Я ведь знаю — вам тоже приходится несладко.
В памяти вспыхнули последние секунды перед обмороком. Бастиан шагнул к прикроватной тумбочке, выдвинул ящик. Пусто. Разумеется.
Наклонился. Пошарил внутри. Выпрямился.
— Что? — спросила Мия.
— Отвёртка. Мне казалось, она только что здесь лежала.
Мия оттолкнулась от косяка, неторопливо подошла. Остановилась вплотную, покосилась на раскрытый ящик и подняла на него глаза.
— Я уже не знаю, что на это отвечать.
Бастиан ничего другого и не ждал.
— Да уж. А как насчёт простого: «Я забрала отвёртку из ящика»?
— И положила обратно, чтобы потом снова забрать? Даже вам это должно казаться нелепым.
— Почему этот… — Он осёкся. — Нет, постойте. Давайте исходить из того, что у меня были галлюцинации. Тогда объясните: почему мой воображаемый Штефан велел мне спросить у вас, отчего похитили именно Анну?
Мия пожала плечами.
— Понятия не имею. Я не психолог.
— Но ведь это странно, согласитесь. Получается, галлюцинация сама подстраивает собственное разоблачение. Она неизбежно рассыплется — в тот самый миг, когда я задам вам этот вопрос.
— Я правда не представляю, по каким законам живут галлюцинации. Или как бы вы это ни называли. Одно знаю точно: мы все здесь в отчаянном положении. И кое-что из того, что вы якобы пережили, попросту невозможно.
Она смолкла. Потом заговорила иначе — тише, решительнее:
— Но думаю, пора вам кое-что увидеть. То, что мне, пожалуй, следовало достать ещё вчера. Возможно, это касается вас напрямую. И объяснит, зачем вы здесь.
Мия вышла и вернулась через пару минут. В руке — книжица формата А5: записная книжка, потрёпанная, с пожелтевшими от времени краями.
Бастиан ожидал, что она протянет её ему, но Мия не спешила. Остановилась поодаль и прижала книжку ладонями к животу — бережно, словно оберегая что-то хрупкое.
— Я нашла её под расшатанной половицей в спальне. Споткнулась, подняла доску — а там она. Это было вскоре после того, как тот человек бесследно исчез. Книжка принадлежала ему, сомнений быть не может. Он вёл дневник — записывал всё, что здесь с ним происходило.
Она перевела дыхание.
— Я прочла от корки до корки. Это… самое страшное, что мне довелось читать в жизни. До сих пор не укладывается в голове, через что он прошёл.
Голос дрогнул, но она продолжила:
— Когда я её нашла, книжка была куда толще. Я вырвала все страницы, где мелькали имена жителей. И те, где описывалось такое, что мне пришлось их сжечь. Иначе я не обрела бы покоя. Может, это было ошибкой. Может, теперь недостаёт важного. Но сделанного не воротишь. То, что там было написано… этого невозможно вынести.
Она протянула книжку.
— Возьмите. Прочтите. Потом поговорим. И тогда вы поймёте, почему я допускаю, что он мог быть детективом.
Бастиан принял книжку. Мия молча вышла и притворила дверь.
Он провёл пальцем по истёртой обложке, пересёк комнату и опустился в кресло у кровати.
Раскрыл — и первым, что увидел, была бахрома вырванных страниц.
Первый уцелевший лист оказался убористо исписан от руки — безошибочно дневниковым почерком. Бастиан откинулся на спинку и начал читать.
Дневник. День 12-й.
Уже первая страница вызвала странное, почти физическое ощущение. Рукописные строки словно ввинчивались в сознание, притягивали с тёмной, необъяснимой силой — хотя этот начальный фрагмент не сообщил ничего принципиально нового.
Дело было не в содержании. Дело было в манере письма. И прежде всего — в слове «Дневник», выведенном над записью. Как вскоре выяснилось, оно стояло и над каждой последующей.
Сам он пользовался точно такой же пометкой — чтобы с одного взгляда отличить наскоро набросанный текст от уже обработанной версии.
Догадка оформилась довольно быстро: автор этих строк не был детективом, в чём Мия оставалась убеждена. Бастиан должен был очень сильно заблуждаться, если не держал сейчас в руках — увы, безжалостно искромсанные — записки журналиста-расследователя. Того, кто четверть века назад провёл несколько недель в Киссахе, работая под прикрытием. И жил в той самой комнате, где Бастиан сидел в эту минуту.
А в самых потаённых глубинах сознания шевельнулось нечто иное. Догадка — огромная, чудовищная по масштабу. Ещё слишком хрупкая, чтобы взять её в руки. Он чувствовал её присутствие, но облечь в слова не сумел бы при всём желании.
Одно он знал наверняка: с каждой прочитанной страницей расстояние между ним и человеком, оставившим эти записи, будет неумолимо сокращаться.
ГЛАВА 24.
Бастиан захлопнул книгу и опустил её на колени. Откинулся в кресле, запрокинул голову, смежил воспалённые веки.
Прочитанное не отпускало. Однако куда сильнее мучило то, чего он прочесть не смог, — страницы, вырванные Мией. Записи, которые тот человек вёл с риском для жизни, давясь от страха, — она просто взяла и пустила в клочья. От одной этой мысли внутри закипала ярость.
Быть может, именно там и таился ключ ко всему. К тому, что случилось когда-то в Киссахе, и к тому, что творилось здесь сейчас. Хотя, возможно, потому она их и уничтожила.
Впрочем, сделанного не воротишь. Занимало его теперь другое.
События из записей — а значит, и пребывание их автора в Киссахе — относились к двадцатипятилетней давности. По всей видимости, он был журналистом. И, судя по последней записи, бежал из города. В такой спешке, что не успел забрать собранные улики. А это значило одно: его раскрыли.
Додумывать он не стал.
Взгляд сам собой потянулся к фотографиям на полке. Мать Франциски. Штефан. Оба давно в могиле. И всё же он помнил, как говорил с ними. Нет — не помнил. Прожил. Если то были галлюцинации, от реальности они не отличались ничем.
Потому-то он и не оставил книгу на виду. Двумя пальцами протиснул её в щель между платяным шкафом и стеной — предварительно проверив, что шкаф поддаётся, если потянуть на себя.
Только после этого вышел из комнаты.
Искать Мию долго не пришлось. Она стояла у кухонного окна — неподвижная, с остекленевшим взглядом. Бастиан сомневался, что за стеклом вообще что-нибудь происходило с тех пор, как она заняла свой пост.
— Я закончил, — сказал он без предисловий.
Мия вздрогнула, обернулась — быстро, резко, с поразительной для её лет прытью. Прижала ладонь к груди.
— Ну и напугали же вы меня.
— Простите. Как его звали?